И теперь, значит, тоже проглотит. Музейная мышь, удобная и бессловесная. Главное, мол, закончить историю с дачей.
— И сколько ещё тянуть с этой дачей? — спросила она.
— Недолго. Покупатель уже нашёлся. Оформим её часть на продажу — и вопрос закрыт. Я ведь не должен уходить ни с чем: на эту семью полжизни угробил. Квартиру пока не трогаем, а деньги за дачу поделим. Тебе, скажем, на серьги, — Андрей довольно хмыкнул.
В эту минуту всё, что происходило в последние недели, вдруг сложилось в один ясный рисунок. Его спешка с продажей отцовского участка — того самого, где папа, крановщик, летом сажал меня рядом в кабину и показывал город с высоты. Его разговоры о доверенности: подпиши, Наталья, зачем тебе ездить, я сам всё устрою. Телефон, который он начал класть экраном к столу. Новый резкий одеколон, от которого у меня першило в горле.
Я замечала всё. Просто за годы работы смотрительницей научилась видеть и не выдавать себя. Улику сначала запоминают молча. Говорить нужно позже — когда наступит правильная минута.
Самое странное — боли не было. Я ждала, что внутри резанёт, а стало только холодно и очень ясно, будто в музейном зале погасили лишние лампы, оставив свет лишь над картинами. Тридцать семь лет не вычеркнешь одним взмахом. Но слова «стерпит и промолчит» относились уже не к измене. Ими он назвал моё место в его жизни: половик у двери, о который можно вытирать ноги, уверенный, что он не издаст ни звука.
Я развернулась и вышла так же бесшумно, как вошла. Пальцем придержала язычок замка. Ни Андрей, ни эта женщина не поняли, что я была рядом.
Ночь я провела у давней подруги Ирины. Сказала ей, что у меня внеплановая смена. Я не рыдала. Просто сидела у окна и думала не о муже, а о даче: о земле отца, о доме, который он поднимал своими руками, и о каждой доске, которую я знала на ощупь.