И ещё я вдруг до конца осознала: Андрей, уверенный, что я молча поставлю подпись под любой бумажкой, просчитался именно со мной — с той, кого за годы брака просто перестал замечать.
На следующее утро я стояла у нотариальной конторы раньше всех. Не брошенная жена с опухшими глазами, а смотрительница, пришедшая на пост до открытия зала. Всю свою жизнь я берегла чужое: бесценные картины, старинные вещи за стеклом, экспонаты, к которым нельзя даже пальцем прикоснуться. А теперь чуть не позволила забрать своё — самое родное и дорогое — человеку, решившему протянуть руку без разрешения.
Нотариус оказалась женщиной примерно моего возраста. Она не перебивала, только внимательно слушала.
— Дача записана на вас? — уточнила она.
— На меня. Это наследство от отца, полученное ещё до брака. Муж к нему никакого отношения не имеет.
— Значит, распоряжаться ею можете только вы. Доверенность вы ему не выдавали?
— Нет, — ответила я твёрдо. — И не собираюсь.
Мы отменили всё, что ещё можно было отменить, и поставили запрет на любые действия с моей недвижимостью. После этого я поехала к юристу и оформила заявление на развод. Без истерик, без дрожи в руках — спокойно, по строкам, как музейную опись перед закрытием смены: это принадлежит мне, это ему, а вот это делить не из чего. Квартира была куплена мной задолго до появления Андрея. Тридцать семь лет назад он просто вошёл в неё с одним чемоданом. С ним же теперь и должен был уйти.
Вечером он вернулся домой довольный, почти сияющий: видимо, покупатель торопил, и Андрей считал, что всё идёт по его плану. Я ждала его на кухне при ярком свете. В чашке с васильком остывал нетронутый чай, а перед ним на столе лежали документы.
— Это что? — спросил он, всё ещё улыбаясь.
— Опись, — сказала я. — Дача больше не продаётся, доверенности не будет. На развод я подала утром. Квартира моя, ты это прекрасно знаешь. Собери, пожалуйста, чемодан. Тот самый, с которым пришёл.
Он уставился на меня так, будто пейзаж в раме внезапно обрёл голос.