— Дарья, ну сколько это ещё будет продолжаться? — Андрей остановился на пороге комнаты и сложил руки на груди. — Мы женаты уже пять лет. Мне тридцать два, тебе двадцать семь. Если не сейчас, то когда?
Дарья закрыла книгу, которую держала в руках до его появления, и машинально заправила за ухо выбившуюся прядь. Этот разговор она знала почти дословно. Он возвращался к ним примерно раз в несколько месяцев, как болезнь, о которой стараешься не думать, но она всё равно настигает в самый неподходящий момент.
— Андрей, я пока не готова, — устало произнесла она. — Я просто не чувствую, что могу.
— А когда почувствуешь? Когда тебе будет сорок? Или когда врач разведёт руками и скажет, что время упущено?
— Ты говоришь так, будто я уже на пороге сорокалетия. Мне всего двадцать семь. У меня ещё есть время.
— У тебя, может, и есть. А я не хочу становиться отцом в возрасте, Дарья. Не хочу в шестьдесят пытаться угнаться за подростком и слышать, как он в шутку зовёт меня стариком.
— Ты сгущаешь краски.
— Ничего я не сгущаю. Просто посмотри вокруг. У Игоря с Натальей уже двое детей, у Кирилла дочь в первый класс пошла. А мы всё ведём себя так, будто нам по двадцать и жизнь бесконечная. Только она не бесконечная.
Дарья плотно сжала губы. Ей хотелось возразить, что чужие семьи не должны быть мерилом для их собственной жизни. Что она не обязана участвовать в негласной гонке «кто раньше родит». Но она понимала: Андрей сейчас услышит только то, что хочет услышать. С каждым годом его желание стать отцом становилось всё сильнее, приобретало форму, вес, почти физическое присутствие между ними.
— Я не хочу рожать только из-за того, что у наших знакомых уже есть дети, — сказала она наконец.
— Да дело не в знакомых! — Андрей резко выдохнул. — Я говорю о нас. О себе. Я хочу ребёнка. Хочу маленького человека, которого мы будем растить вдвоём. Хочу слышать, как он бегает по коридору. Хочу учить его кататься на велосипеде. Хочу, чтобы в нашей семье был кто-то ещё, кроме нас двоих.
— А я пока хочу пожить своей жизнью. У меня работа, я только начала нормально зарабатывать. Мы едва выбрались из долгов, квартира до сих пор наполовину пустая. Какой ребёнок в таких условиях?
— В нормальных условиях! — он развёл руками. — Ребёнку не нужен дизайнерский ремонт и идеальная мебель. Ему нужны мать, которая его любит, и отец, который рядом.
— А если я не уверена, что смогу быть такой матерью?
Андрей замолчал. Он вошёл в комнату, опустился в кресло напротив неё, положил ладони на подлокотники и уставился в пол. Дарья заметила, как на его щеке напряглась жилка. Она давно знала этот признак: он злился, но изо всех сил пытался держать себя в руках.
— Подумай об этом, — спустя минуту сказал он уже тише, почти мягко. — Ты боишься, я понимаю. Все боятся. Никто не бывает готов к ребёнку на все сто процентов.
— А вдруг мне будет слишком тяжело? Вдруг я пойму, что совершила ошибку?
— Не поймёшь. Когда ты возьмёшь своего ребёнка на руки, всё станет иначе. Так говорят все.
— Но я не «все», Андрей. И я не хочу проверять такую теорию на живом человеке.
Он поднял на неё взгляд.
— Зато на мне проверять можно? Я пять лет жду, Дарья. Пять лет засыпаю и просыпаюсь с одной и той же мыслью. Мне дети уже снятся. Вчера в супермаркете увидел мальчишку лет трёх: он помогал маме толкать тележку. И у меня горло перехватило. Я так хочу своего ребёнка, что иногда не знаю, куда деть это чувство.
— Ты меня не слышишь. Я ведь не говорю «никогда». Я говорю: не сейчас.
— Это твоё «не сейчас» однажды станет «уже поздно». Я понимаю, как всё происходит. Сначала работа, потом ремонт, потом усталость, потом ещё какая-нибудь причина. А потом ты вдруг скажешь: прости, не получилось. Только мне от этого легче не станет. Я хочу ребёнка.
Дарья поднялась с дивана и подошла к окну. В доме напротив уже горели окна, в некоторых кухнях двигались тени, кто-то ужинал, кто-то мыл посуду, кто-то, возможно, укладывал детей спать. От этого разговора ей становилось тесно внутри. Он словно выворачивал её наизнанку, заставлял оправдываться за то, что она не испытывает того же желания, которое сжигало Андрея.
— Ты фактически ставишь меня перед выбором, — произнесла она, не поворачиваясь. — И это нечестно.
— А честно годами держать меня в ожидании? Я люблю тебя, Дарья, и уходить от тебя не собираюсь. Но я не могу просто выключить в себе желание стать отцом только потому, что ты пока этого не хочешь. Оно сильнее меня.
— И что ты предлагаешь? Родить через силу? Чтобы потом я ненавидела и тебя, и ребёнка?
— Я предлагаю отнестись к этому серьёзно. Сходить к врачу, проверить здоровье, поговорить, понять, что именно тебя пугает. Ты даже не пытаешься разобраться.
— Ты говоришь так, будто я обязана пытаться.
— А разве нет? Мы муж и жена, а не случайные соседи под одной крышей. У семьи должны быть общие планы.
— Они у нас были. Мы хотели свою квартиру — купили. Хотели машину — купили. Хотели съездить во Львов — съездили. Но ребёнок — это не пункт в списке желаний, Андрей. Это навсегда. Это не поездка, после которой можно вернуться домой и забыть.
— Я прекрасно понимаю, что навсегда. Именно поэтому и хочу. Потому что, по-моему, важнее этого ничего нет.
— Для тебя. А для меня пока нет.
— Ладно, — Андрей встал и одёрнул футболку. — Я тебя услышал. Но я не откажусь от этого, Дарья. Мы ещё вернёмся к разговору. Я не перестану хотеть ребёнка.
Он вышел, и вскоре из ванной донёсся шум воды. Дарья осталась стоять у окна, обняв себя за плечи. Ей вдруг пришло в голову, что однажды она, возможно, просто сдастся. Не потому, что в ней проснётся материнское желание, а потому, что она устанет. Устанет от бесконечных разговоров, от его молчаливой тоски, от давления, от липкого чувства вины, будто с ней действительно что-то не так.
Прошло три года. Дарье исполнилось тридцать, Андрею — тридцать пять. Тема ребёнка то уходила на задний план, то снова вспыхивала между ними с прежней силой. И чем дальше, тем яснее Дарья понимала: Андрей не отступит. Он не устраивал сцен, не хлопал дверями, не говорил прямых ультиматумов. Но в его паузах, во взглядах, которыми он провожал чужих детей на улице, в том, как он задерживался возле полок с игрушками, было столько невыраженной боли, что Дарья начинала чувствовать себя виноватой даже тогда, когда он не произносил ни слова.
Однажды вечером они лежали в постели и смотрели какой-то фильм на ноутбуке. Внезапно Андрей нажал на паузу, поставил ноутбук на тумбочку и повернулся к ней.
— Дарья, я хочу задать тебе один серьёзный вопрос. Только не отмахивайся, хорошо?
— Спрашивай, — насторожилась она.
— Если бы ты точно знала, что через десять лет оглянешься назад и поймёшь: шанс упущен, — ты бы хотела, чтобы я сейчас промолчал?
— Андрей, опять?
— Просто ответь.
Дарья тяжело вздохнула и посмотрела в потолок. Ей хотелось сказать что-нибудь резкое, чтобы закрыть эту тему хотя бы на сегодня. Но вместо раздражения вдруг пришла другая мысль: а если он прав? Время действительно идёт. Однажды может наступить момент, когда станет поздно. И тогда исчезнут эти разговоры, исчезнет его надежда, исчезнет даже возможность выбора. Останется только тихая квартира и двое уже немолодых людей, которые когда-то так и не решились сделать шаг.
— Ты правда хочешь этого? — спросила она тихо.