— Больше всего на свете, — почти без паузы ответил Андрей.
— А если мне окажется слишком трудно? Если я не выдержу и всё пойдёт не так?
— Мы выдержим, — сказал он. — Не ты одна. Мы вместе.
Дарья сомкнула веки. Внутри не вспыхнуло ни радости, ни того тёплого, безусловного желания, о котором любят писать в книгах и говорить женщины в очередях к врачу. Скорее это было ощущение капитуляции. Она устала спорить с тем, что будто бы всё равно должно было случиться. Ей тридцать лет. Рядом нормальный муж: не изменяет, не пьёт, работает, приносит деньги, хочет ребёнка и смотрит на неё так, словно от её ответа зависит вся его жизнь. Наверное, многие на её месте благодарили бы судьбу. А она лежала в темноте и мысленно прикидывала, сколько ещё сможет оттягивать этот разговор.
— Ладно, — наконец произнесла она. — Попробуем.
Андрей резко приподнялся на локте и уставился на неё так, будто боялся ослышаться.
— Ты серьёзно? Это правда?
— Серьёзно, — ответила Дарья. — Только без одержимости, хорошо? Если получится — значит, получится.
Он сразу притянул её к себе, сжал так сильно, что ей стало трудно вдохнуть, и начал торопливо шептать, как он счастлив, как теперь у них всё изменится, как он будет рядом, будет помогать, как они обязательно станут настоящей, самой крепкой семьёй. Дарья не отвечала. Она позволяла ему держать себя в объятиях и думала лишь о том, что только что согласилась на то, чего по-настоящему внутри себя так и не захотела.
Беременность наступила почти сразу — через четыре месяца. Увидев на тесте две чёткие полоски, Дарья несколько минут сидела неподвижно, не понимая, что именно должна сейчас чувствовать. Андрей носился по квартире, смеялся, звонил родителям, уже вслух прикидывал, какую кроватку купить и куда переставить шкаф. А она сидела на холодном краю ванны, сжимала в пальцах тонкую пластиковую полоску и никак не могла объяснить себе, почему вместо счастья её накрыл почти животный страх.
Беременность далась ей тяжело. Сначала был токсикоз — такой изматывающий, что по утрам она едва отрывала голову от подушки. Потом добавились тянущие боли в пояснице, отёки, бессонные ночи, бесконечная усталость. Андрей действительно старался. Покупал продукты, приносил воду, возил её к врачу, гладил по плечу, когда её тошнило. Но работа забирала его надолго: задержки, срочные задачи, командировки, дежурства. И слишком часто Дарья оставалась наедине с собственным телом, которое менялось с каждым днём, и с тревогой, которая росла не медленнее живота.
Роды начались на три недели раньше. Позже она вспоминала их отдельными резкими фрагментами: белизну стен, чужие голоса над головой, мокрые волосы, прилипшие к вискам, крик, который вырывался из неё сам, без разрешения, и потом — тонкий, пронзительный плач младенца. Ребёнка положили ей на грудь. Дарья посмотрела на сморщенное красное личико, на крошечные пальцы, сжатые в кулачки, и почувствовала только одно: всё закончилось.
— Мальчик, — сказала акушерка. — Три четыреста, пятьдесят два сантиметра. Здоровенький.
Дарья кивнула. Сил говорить у неё не было. Младенец лежал на её груди, шевелил губами, искал тепло, а она смотрела на него и ждала, когда же накроет то самое великое чувство, о котором ей рассказывали знакомые и родственницы. Но ничего подобного не приходило. Было лишь оцепенение и холодная мысль: а вдруг она не справится?
После рождения сына первые месяцы слились для Дарьи в один вязкий, серый туман. Мальчика назвали Кириллом. Он оказался беспокойным, громким, требовательным ребёнком. Ночами почти не спал, просыпался каждые полтора часа, плакал так отчаянно, что у Дарьи звенело в ушах. Андрей помогал, когда мог, но у него были работа, срочные поездки, обязанности, от которых нельзя было просто отказаться. И большую часть суток Дарья оставалась один на один с маленьким существом, которое забирало у неё всё без остатка: тело, время, сон, силы, терпение, нервы.
— Почему он опять плачет? — спрашивал Андрей, возвращаясь домой и видя её покрасневшие глаза. — Ты его покормила?
— Кормила. Переодевала. Укачивала. На руках носила. Гуляла. Я всё делала, Андрей. Он всё равно кричит.
— Может, живот болит?
— У него постоянно что-нибудь болит. То живот, то зубы, то ещё какая-то напасть.
— Не сердись на него. Он же совсем маленький.
— Я не сержусь, — глухо отвечала Дарья. — Я вымоталась. Я уже не понимаю, где утро, где ночь и где вообще я сама.
Кирилл подрастал, но легче от этого не становилось. К двум годам его плач превратился в настоящие истерики — внезапные, оглушительные, такие резкие, что Дарья каждый раз внутренне вздрагивала. Он мог закатиться в магазине, на детской площадке, в гостях, посреди кухни. Падал на пол, колотил ногами, разбрасывал игрушки, кусался, царапался, визжал до хрипоты. Дарья изо всех сил пыталась держаться. Читала статьи и книги о детской психологии, смотрела лекции, спрашивала совета у педиатра, пробовала разные способы разговаривать, отвлекать, обнимать, игнорировать. Ничего не действовало надолго.
— Это обычный кризис двух лет, — успокаивали её подруги. — Почти все через такое проходят. Просто пережди.
Дарья ждала. Терпела. Сжимала зубы. Но запас терпения таял с каждым днём. Всё чаще она ловила себя на том, что не хочет смотреть сыну в лицо, что её передёргивает от звука его голоса, что она отсчитывает часы до момента, когда он наконец уснёт. Об этом она не рассказывала никому. Даже Андрею. Боялась, что он не поймёт, испугается или начнёт объяснять ей, что Кирилл ни в чём не виноват. А может, ей просто было невыносимо слышать очередные правильные слова.
Когда Кириллу исполнилось три года, Дарья решила вернуться на работу. Она думала об этом как о спасательном круге. Ей хотелось снова почувствовать себя отдельным человеком, а не только матерью, которая кормит, лечит, укачивает и терпит. Но уже в первый месяц сын заболел. Потом снова. И ещё раз. Детский сад, на который она так надеялась, превратился в бесконечную череду больничных, соплей, кашля, температуры и сорванных рабочих дней. Дарья металась между домом и офисом, вызывала врачей, сидела рядом с больным ребёнком, который и здоровым был трудным, а во время болезни становился похож на маленькое стихийное бедствие.
— Что, опять в сад не идёт? — спрашивал Андрей, глядя на градусник.
— Опять тридцать восемь, — сухо отвечала Дарья. В её голосе не оставалось нежности. Только раздражение и усталость.
— Может, подержим его дома ещё несколько месяцев? Подрастёт, иммунитет окрепнет.
— И кто будет с ним сидеть? Я? Андрей, я больше не могу. Я не могу быть с ним рядом двадцать четыре часа в сутки.
— А какой выход? Няня дорого обойдётся.
— Тогда оставайся сам.
— Ты же понимаешь, я не могу. У меня проект горит.
— А у меня, значит, ничего не горит? Я тоже работаю. Или моя работа так, для вида?
Андрей замолкал, и Дарья видела: ответа у него нет. Он действительно не знал, что сказать. Сына он любил, гордился им, показывал его фотографии коллегам, рассказывал о новых словах и смешных фразах. Но вся ежедневная тяжесть — болезни, истерики, сад, врачи, ночные пробуждения, грязная одежда, каши, лекарства — лежала на Дарье. И с каждым месяцем эта тяжесть придавливала её всё ниже.
Приступы Кирилла становились всё тяжелее. Он мог вопить по сорок минут, если ему дали не ту кружку, надели носки не того цвета или повели по другой стороне улицы. Он требовал, чтобы мать сидела рядом, пока он играет, читала одну и ту же книжку десять раз подряд, не выходила из комнаты даже тогда, когда он, казалось бы, был полностью занят машинками. Стоило Дарье попробовать приготовить еду, ответить на рабочее сообщение или просто закрыться в ванной на две минуты, как начинался крик.
Однажды утром, после особенно мучительной ночи, когда Кирилл будил её шесть раз, Дарья стояла на кухне и варила кашу. Голова гудела, веки будто склеивались, пальцы дрожали от недосыпа. Кирилл сидел за столом и нарочно бил ложкой по тарелке.
— Кирилл, перестань, — сказала Дарья, не оборачиваясь.