В ответ он ударил ложкой ещё сильнее, будто нарочно проверяя, сколько она выдержит.
— Я сказала — хватит, — голос Дарьи стал жёстче.
Кирилл, не глядя на неё, снова с размаху опустил ложку на тарелку. Звук получился резкий, звонкий, неприятный, как удар по нервам.
Дарья резко развернулась. В два шага оказалась рядом, выдернула ложку из его пальцев и с такой силой бросила её в мойку, что металл громко лязгнул о стенку раковины. Кирилл тут же взвыл — пронзительно, надрывно, так, словно с ним случилось что-то ужасное. Следом он схватил тарелку и швырнул её вниз.
Посуда раскололась о плитку. Каша брызнула на пол, на ножки стульев, на дверцу кухонного шкафа. Белые осколки разлетелись в разные стороны.
Дарья схватила сына за плечи и тряхнула.
— Замолчи! — сорвалась она на крик. — Слышишь? Замолчи сейчас же!
Но Кирилл закричал ещё громче. И тогда Дарья, уже почти не соображая, что делает, шлёпнула его по попе. Потом второй раз. Потом ещё. Он орал, она тоже кричала, и их голоса смешались в один дикий, сплошной шум, от которого внутри всё сжималось и раскалывалась голова.
Через несколько секунд она будто очнулась. Разжала пальцы, отступила назад и увидела перед собой сына: красное лицо, мокрые щёки, перекошенный от плача рот, испуганные глаза. И в этот момент её не накрыли ни жалость, ни раскаяние. Было только одно желание — чтобы всё прекратилось. Немедленно. Как угодно.
Дарья вышла из кухни, захлопнула за собой дверь ванной и опустилась на край ванны. Сердце билось так сильно, что отдавалось в горле. Пальцы дрожали. Она смотрела на собственные ладони — те самые, которыми только что ударила ребёнка, своего ребёнка, — и с ужасом понимала, что не может заставить себя пожалеть об этом по-настоящему.
Внутри была пустота. И страх от того, насколько легко в ней что-то оборвалось.
— Господи, — еле слышно выдохнула она. — Я больше не могу. Не хочу так.
За дверью Кирилл продолжал рыдать. Он стучал маленькими кулаками по двери, что-то выкрикивал сквозь плач, но слова сливались в невнятный поток. Дарья сидела неподвижно и не находила в себе сил выйти. Самое страшное было даже не то, что он плакал. Самым страшным было другое: ей было жалко не его. Ей было жалко себя.
Вечером, когда Андрей вернулся домой, Кирилл уже спал. Дарья сидела в гостиной, уставившись в стену, и почти не двигалась.
— Что у нас произошло? — спросил Андрей, заметив в мусорном ведре осколки разбитой тарелки.
— Ничего особенного, — отозвалась она глухо. — Просто я устала.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— Ты выглядишь очень плохо. Может, тебе надо передохнуть? Взять день для себя?
Дарья медленно повернула голову.
— Какой день, Андрей? От чего мне отдыхать? От него? Он же никуда не исчезнет. Он будет кричать, пока я не подойду.
— Ну не всё же настолько ужасно, — осторожно сказал он. — Он маленький ребёнок.
Дарья подняла на мужа глаза. В её взгляде было столько безнадёжности, что Андрей сразу замолчал.
— Ты вообще представляешь, что со мной происходит каждый день? — спросила она тихо, почти ровно. — Ты уходишь в восемь утра и возвращаешься ближе к девяти вечера. Ты видишь его час, максимум два. И при тебе он обычно ведёт себя нормально, потому что за день уже успевает вымотаться. А я с ним с утра до ночи. Я слушаю его крики по десять часов подряд. Я не могу спокойно сходить в туалет. Не могу поесть. Не могу даже додумать мысль до конца. Я живу как прислуга, Андрей. Нет, хуже. Как рабыня.
— Дарья, ну зачем ты так… Рабыня…
— Да, именно рабыня, — перебила она. — И только не надо сейчас про счастье материнства, про благодарность и про то, что я должна радоваться. Я ничего такого не чувствую. Вообще. Только злость, усталость и отвращение к своей жизни. Иногда мне кажется, что я его не люблю.
Андрей застыл, будто она ударила его.
— Ты сейчас не всерьёз.
— Вполне всерьёз. Я смотрю на него и не понимаю, зачем родила. Зачем согласилась. Зачем позволила тебе убедить меня, что ребёнок нам нужен. Зачем сама разрушила себе жизнь.
— Дарья, это наш сын. Так нельзя говорить.
— Можно, если это правда. Ты хотел ребёнка — вот он. Только почему-то жить с последствиями должна я.
Андрей сел рядом и попытался взять её за руку, но она резко отдёрнула ладонь. Дарья и сама не понимала, зачем произносит всё это вслух именно сейчас. Слова выходили одно за другим, тяжёлые, злые, страшные, и остановить их она уже не могла.
— Ты хоть однажды думал, каково это — просыпаться утром и понимать, что не хочешь продолжения этого дня? Что единственное, чего ждёшь, — вечера, когда можно лечь, закрыть глаза и хотя бы несколько минут не слышать крика?
— Это похоже на депрессию, — сказал Андрей после паузы. — Тебе нужно к врачу.
— Мне нужно, чтобы кто-нибудь забрал его у меня. На неделю. На пару дней. Да хотя бы на сутки. Чтобы я просто побыла одна и никто меня не трогал.
— Я могу поговорить с мамой. Может, она возьмёт Кирилла на выходные.
— Пусть забирает хоть навсегда.
Андрей долго смотрел на неё, растерянный и испуганный. Такой Дарьи он, кажется, никогда не видел. Его жена всегда умела держаться, говорить спокойно, сохранять лицо даже тогда, когда внутри ей было тяжело. А сейчас перед ним сидела женщина, у которой будто выгорело всё.
— Мы справимся, — наконец произнёс он. — Я буду больше помогать. Правда.
Дарья невесело усмехнулась.
— Ты каждый раз так говоришь.
— Но сейчас я действительно постараюсь.
— Андрей, я тебе уже не верю. Завтра ты уйдёшь на работу, и всё снова останется на мне. Только теперь мне будет ещё хуже, потому что я наговорила тебе страшных вещей.
— Ты не наговорила. Ты сказала то, что чувствуешь. За это не должно быть стыдно.
— А мне стыдно, — коротко ответила она. — Мне стыдно, что я не люблю собственного ребёнка. Стыдно, что иногда мечтаю, чтобы он просто исчез. Стыдно, что я представляю, как с ним что-то случается: машина, окно, несчастный случай… и я остаюсь одна. Наконец одна.
Андрей побледнел. Дарья заметила, как у него дёрнулся кадык, как он сглотнул, пытаясь найти хоть какие-то слова.
— Это ужасно, — прошептал он.
— Да, — сказала она. — Ужасно. Но это правда. И я не знаю, что с этим делать.
— Тебе нужна помощь. Психотерапевт. Может быть, психиатр. Я найду специалиста.
— Мне нужно, чтобы от меня все отстали.
— Я не могу этого сделать. У нас ребёнок.
— Вот именно, — Дарья устало прикрыла глаза. — У нас ребёнок. А я его ненавижу.
Андрей закрыл лицо ладонями и какое-то время сидел молча, не двигаясь. Дарья смотрела на него и не чувствовала ничего. Даже облегчения от того, что наконец произнесла всё вслух, не пришло.
Наутро Андрей снова ушёл на работу, а Дарья осталась с Кириллом одна. Мальчик, казалось, почувствовал, что мать находится на самом краю, и вёл себя тише обычного. Но даже это её раздражало. Любой его жест, любой звук, любой взгляд в её сторону вызывал желание вскочить, выйти из квартиры и больше не возвращаться.
Она не уходила. Кормила его, одевала, выводила на прогулку, убирала за ним игрушки. Делала всё, что должна была делать мать. Только внутри ничего не отзывалось. Все движения стали автоматическими, будто она обслуживала не живого ребёнка, а бесконечную обязанность.
Так прошло ещё два года. Кирилл подрос, стал немного спокойнее, но характер его никуда не исчез. Истерики случались по-прежнему. Он всё так же требовал внимания, цеплялся за Дарью, не давал ей ни минуты тишины. С детским садом снова не сложилось: мальчик часто болел, капризничал, отказывался оставаться с воспитателями, плакал у двери группы, и Дарье приходилось забирать его раньше. О возвращении к работе она уже почти не думала. Андрей всё больше пропадал на службе, а разговоры о помощи каждый раз заканчивались одинаковыми обещаниями.
Однажды вечером, когда Кирилл наконец уснул, Дарья сидела на диване и сказала без всякого выражения:
— Я устала.
— Я вижу, — Андрей осторожно кивнул. — Давай на выходных куда-нибудь съездим.
— Куда? С ним?
— Можно попросить мою маму посидеть.
— Твоя мама уже два раза отказалась. Сказала, что у неё давление.
— Тогда, может, твоя?
Дарья покачала головой.
— Моя посидела с ним полчаса и сказала, что больше его не возьмёт.