В его глазах плескался такой испуг, что Марине стало ясно: он всё понял раньше остальных.
– Это вовсе не шутка, мама, – Марина даже не моргнула, продолжая смотреть прямо на жену брата. – Эти серьги мои. Они исчезли из моей спальни в августе, когда Игорь с Алиной жили у меня, пока у них шёл ремонт. Поэтому я прошу вернуть их немедленно. Нет, не прошу. Требую.
Кухня будто вымерла. Никто не двигался, не звякала посуда, даже дыхание у всех стало тише. Только за окном протяжно завывал ветер, царапая стекло ветками.
– Ты… ты сейчас называешь нас ворами?! – сорвалась Алина на пронзительный крик. Лицо у неё перекосило от злости и обиды. – Да как у тебя вообще язык повернулся такое сказать? Игорь купил мне их в ювелирном салоне! Там и бирка была, просто я её выбросила! Игорь, ну скажи ей! Скажи своей больной сестре, чтобы она извинилась!
Игорь втянул шею в плечи, словно надеялся стать меньше и исчезнуть между стулом и стеной. Он приоткрыл рот, но вместо слов из него не вышло ничего.
– Игорь, не сиди как истукан! – вспыхнула Елена Викторовна. – Объясни этой безумной, что ты порядочный человек! Как она смеет поливать грязью родного брата!
– Не дави на него, мама. Он сейчас лихорадочно пытается придумать, как выкрутиться, но уже поздно, – голос Марины стал ровным и резким, как лезвие. – Алина, на левой серьге, с внутренней стороны английского замка, есть маленькая вмятина и тонкая царапина от ювелирных щипцов. Два года назад я относила их мастеру, чтобы он подтянул крепление. Если ты снимешь серьгу и этой отметины там не окажется, я при всех попрошу прощения. Более того, оплачу вам отпуск, о котором вы так давно мечтаете, и переоформлю на Игоря квартиру, где вы сейчас живёте.
При слове «квартира» в глазах Алины на миг мелькнул жадный, почти звериный блеск. Но он тут же погас, стоило ей перевести взгляд на мужа. Игорь сидел, закрыв лицо ладонями. Его сгорбленная спина и опущенные плечи говорили гораздо убедительнее любых признаний.
– Игорь? – Алина произнесла его имя уже совсем другим голосом, хриплым и испуганным. – Что она такое говорит? Скажи, что это чушь. Скажи немедленно.
Брат Марины медленно убрал руки от лица. Лоб у него блестел от пота, губы подрагивали.
– Марина… ну прости, – выдавил он едва слышно. – Сам не знаю, что на меня нашло. Честно, бес попутал. Они же у тебя лежали в шкатулке, на самом дне. Ты их, кажется, целый год не надевала. А Алина мне всю плешь проела: мол, я ей ничего нормального не дарю, все мужья как мужья, а она без украшений. У меня кредиты, долги, я и так еле тяну… Я хотел как лучше. Думал, ты даже не заметишь. У тебя же этих драгоценностей полно. Ты ещё заработаешь, у тебя бизнес…
– Ты украл? – прошептала Алина, отшатнувшись от него так, будто перед ней сидел чужой человек. – Ты подарил мне краденое? Украшения своей сестры? Господи, какой позор!
– Да замолчи ты! – огрызнулся Игорь, резко вскинув голову, пытаясь удержать последние крохи достоинства. – Кто каждый день ныл, что у подруг мужья бриллианты покупают, а ты будто нищенка? Кто мне мозги выносил с утра до ночи? Вот я и нашёл выход!
Елена Викторовна тяжело опустилась на стул и схватилась за грудь.
– Боже мой… какой стыд… Игорёк, сынок, как ты мог…
Но потрясение продержалось на её лице недолго. Уже через несколько секунд привычная материнская жалость к непутёвому сыну взяла верх. Елена Викторовна выпрямилась, повернулась к Марине, и в её взгляде загорелось знакомое обвинение.
– А ты, значит, ни при чём? – выпалила она, тыча в дочь дрожащим пальцем. – Тоже хороша! Сама спровоцировала брата. Разложила свои богатства по квартире, как на витрине, и удивляешься! Ты прекрасно знаешь, что у мальчика сейчас тяжёлое положение, что ему трудно. А ты ходишь, дразнишь, демонстрируешь, как у тебя всё есть! Ну взял он, подумаешь! Не у чужих же украл, у родных. Мы семья! Можно было промолчать, сделать вид, что не узнала. Зачем этот цирк устраивать? Зачем жену его перед всеми унижать? Тебе эти побрякушки дороже собственной крови?
Марина смотрела на мать и почти физически ощущала, как внутри неё что-то ломается. Не громко, не с треском, а тихо, окончательно и бесповоротно. Последняя тонкая нить, на которой держалась её вера в семейный долг, оборвалась беззвучно.
В эту минуту она поняла: в их мире виноватой она будет всегда. Виноватой за то, что много работает. За то, что умеет зарабатывать. За то, что не хочет оплачивать чужую лень, капризы и зависть. Для них она давно перестала быть дочерью и сестрой. Она была удобным кошельком, банкоматом без лимита, который вдруг посмел возмутиться, когда из него попытались вытащить деньги без разрешения.
– Алина, снимай серьги. Сейчас же, – сказала Марина.
В её голосе уже не было просто холода. В нём появился металл, после которого спорить становилось бессмысленно.
Алина побледнела. Дрожащими пальцами она потянулась к мочке уха и с трудом расстегнула замок. Было видно, как мучительно ей отдавать красивую дорогую вещь, как в ней борются жадность, страх и унижение. Но уверенность Марины давила сильнее. Вторую серьгу она сняла ещё медленнее, затем резко бросила обе на стол.
Сапфиры глухо ударились о деревянную поверхность.
Марина взяла украшения аккуратно, почти бережно. Повернула левую серьгу к свету, проверила внутреннюю сторону замка и сразу увидела знакомую отметину: крошечную вмятину и тонкую царапину. Ошибки быть не могло. Она молча убрала серьги в карман домашних брюк.
Потом Марина положила ладони на край стола и обвела взглядом всех троих: мать, брата и его жену. Они сидели неподвижно, будто ждали приговора.
– Теперь слушайте меня очень внимательно, – произнесла она медленно. – На этом моя благотворительность закончилась. Игорь, у тебя и у твоей жены есть ровно пять дней.