Она молча отнесла тарелку к раковине и ушла в ванную.
Закрыв за собой дверь, Оксана открыла кран и присела на край ванны. Вода шумела ровно, заполняя тишину. Она сидела так долго — минут десять, не меньше. Слёз не было. Ни всхлипов, ни дрожи. Просто взгляд, упёртый в кафель. В углу стены тянулась тонкая трещина — её собирались заделать ещё прошлой весной, но руки так и не дошли.
Так прошёл целый год. Ровно год — она потом специально отсчитала. Первый серьёзный упрёк из‑за ужина случился в октябре позапрошлого года. И вот снова октябрь.
Сначала исчезло удовольствие от самой готовки. Она всё ещё нарезала, жарила, тушила — но без прежнего тепла, как будто выполняла служебную обязанность. Затем пропал вкус к еде вообще. На работе Оксана перекусывала чем придётся, не разбирая, что именно кладёт в рот. Просто чтобы не кружилась голова. А потом появилось другое — напряжённое ожидание. За полчаса до возвращения Дмитра у неё начинало тянуть плечи, словно она готовилась к экзамену. Она ловила себя на том, что слишком резко мешает суп, слишком часто открывает духовку, проверяя готовность, будто от скорости движений зависел итог.
Однажды за обедом Лилия внимательно посмотрела на неё поверх стакана с чаем.
— Оксана, ты какая-то сама не своя. Опять кто-то из клиентов довёл?
— Да нет, всё нормально, — отмахнулась она.
— Нормально? Ты третий день оставляешь полтарелки.
— Аппетита нет.
— Ты заметно похудела. Я же вижу.
Оксана перевела взгляд на свою еду, словно впервые её заметила.
— Лилия, правда, не переживай.
Та помолчала, потом тихо добавила:
— Я не лезу. Просто если вдруг нужно будет поговорить — знай, я рядом.
— Спасибо. Я знаю.
Это была пятница. По пятницам Дмитро обычно возвращался в более лёгком настроении — конец рабочей недели действовал на него умиротворяюще. Оксана решила рискнуть: в магазине ей приглянулась свежая дорадо, и вдруг захотелось сделать ужин «как надо». С розмарином, лимоном, хорошим оливковым маслом. Она купила ещё каперсы и свежие овощи для гарнира.
Готовила неторопливо, внимательно. Рыбу замариновала заранее, духовку разогрела как следует. На противне запекались перец и кабачки, по кухне расходился тёплый аромат трав. Она даже закрыла глаза на секунду и подумала: вот сейчас всё получится. Это действительно вкусно.
Стол накрыла аккуратно. Поставила маленькую свечу — не для романтики, просто чтобы было уютнее.
Дмитро вошёл около половины седьмого. Куртку, как обычно, повесил мимо крючка — она потом поднимет. Прошёл на кухню, окинул взглядом стол.
— Рыба?
— Дорадо. Запечённая.
Он сел, попробовал первый кусок.
Оксана не сводила с него глаз. Руки лежали на коленях, пальцы переплетены.
— Пересушена, — вынес он вердикт.
— Нет, я точно выдержала время.
— Я тебе говорю — суховата. Рыбу вообще непросто готовить, тут сноровка нужна.
— У меня есть сноровка.
— Не обижайся. Я просто честно говорю.
— Ты всегда честно говоришь, — тихо ответила она.
— А что в этом плохого?
— Ничего. Просто каждый раз — «честно», и каждый раз — мимо.
— Если мимо, значит мимо.
Она подняла на него глаза.
— Ты можешь вспомнить хоть один ужин за последний год, который тебе действительно понравился?
Дмитро задумался всерьёз, без усмешки.
— Ну… в сентябре у мамы голубцы были отличные.
— Я не про Валентину. Я про то, что готовила я.
Он пожал плечами, взял кусок хлеба.
— В целом всё нормально. Просто бывает лучше.
— У твоей мамы, — спокойно уточнила Оксана.
— У неё опыт, это факт.
Она несколько секунд молча наблюдала, как он жуёт, не глядя на неё, механически разделывая рыбу вилкой.
— А ты звонила маме, спрашивала, как она рыбу делает? — вдруг спросил Дмитро. — Она, кажется, соевый соус добавляет. Вкус совсем другой.
— Нет. И не буду.
— Почему? Сложно спросить?
— Мне тридцать два. Я восемь лет готовлю каждый день. Я не собираюсь звонить твоей маме за инструкцией по рыбе.
— Это гордость говорит?
— Нет. Это здравый смысл. Рыба получилась хорошей. Просто ты не хочешь это признать.
— То есть теперь я виноват?
— Я сказала, как есть.
— Интересная логика. Я отмечаю, что блюдо суховатое, а ты утверждаешь, что я специально не замечаю твоих стараний.
— Ты вообще ничего хорошего не замечаешь, — тихо произнесла она. — Ни разу за год.
— Преувеличение.
— Нет.
Он отложил вилку и посмотрел на неё с тем знакомым выражением лёгкого раздражения — разговор явно вышел из‑под контроля.
— Оксана, мама в твоём возрасте тянула хозяйство на пятерых, работала и не ныла.
— Твоя мама жила в других условиях и в другое время.
— Есть определённая планка.
— Какая ещё планка?
— Нормальной хозяйки.
Внутри что‑то тяжёлое поднялось и расправилось, не как вспышка злости — скорее как холодная плотная волна. Оксана медленно сложила салфетку, выровняла её края.
— Значит, до уровня «нормальной хозяйки» я не дотягиваю, — произнесла она.
— Я не это имел в виду. Просто всегда есть куда стремиться.
— Понятно. Стремиться.
Она поднялась и вышла.
В спальне стояла глухая тишина. Оксана легла прямо поверх покрывала, не переодеваясь, сложила руки на животе и уставилась в потолок. Белая поверхность казалась безупречной, если не считать тонкой трещины возле люстры — той самой, которую Дмитро собирался замазать ещё год назад, но всё откладывал.