Дмитрий стоял прямо среди огорода и без единого слова смотрел на то, чего ещё в прошлые выходные на нашем участке точно не было. Пять грядок — те самые, над которыми он тогда возился почти весь день: перекапывал землю, ровнял её граблями, ставил колышки и натягивал верёвку, чтобы всё было по линии, — теперь оказались заняты.
Перед нами тянулись аккуратные борозды. Земля была присыпана ровным слоем, между рядами виднелась утоптанная дорожка, а под ней, судя по всему, уже лежала картошка. Работали здесь не тяпкой и не лопатой, а основательно, с мотоблоком. Потом ещё и верх подровняли — будто специально старались, чтобы смотрелось красиво. Только сделали это точно не мы.
Я оставила сумку на крыльце и пошла обратно к калитке за коробкой с томатной рассадой. Эти помидоры я два месяца растила дома, на подоконнике нашей городской квартиры. Всю дорогу до дачи — сначала в электричке, потом в автобусе, потом пешком от остановки — я несла коробку перед собой, почти как младенца. Кустики были крепкие, коренастые, с плотными тёмно-зелёными листьями. Я их поливала, подкармливала, прятала от сквозняков и переставляла ближе к свету. Двадцать шесть штук. Два разных сорта.
И теперь им просто некуда было садиться.
— Дим, — я поставила коробку рядом с сумкой и кивнула в сторону огорода. — Это что такое?
Он не ответил. Так и стоял в старых кроссовках, заляпанных землёй, и будто не мог поверить собственным глазам. В воскресенье, когда мы уезжали, грядки были совершенно пустыми. В пятницу мы вернулись — и увидели на них картофельные ряды.
Этот участок мы с Дмитрием купили четыре года назад. Именно купили — не получили от родственников, не выиграли, не унаследовали. Взяли кредит, добавили накопления, которые собирали почти три года, и оформили на себя шесть соток в садовом товариществе «Рассвет». От города туда ехать около сорока минут электричкой. Домик был небольшой, щитовой: веранда и две комнатки. Бывшие владельцы, пожилые супруги, спешно продавали дачу, потому что собирались переезжать к дочери в Киев. Поэтому цена оказалась такой, что мы смогли её потянуть.
Дмитрий работает инженером-наладчиком на хлебозаводе. Я — кладовщицей в сети зоомагазинов. Больших денег у нас никогда не водилось, но дачу мы хотели давно и копили на неё вполне сознательно. В городе мы живём в двухкомнатной квартире, которую Дмитрий взял в ипотеку ещё до нашей свадьбы. Выплачивать осталось два года. По документам жильё его, но платежи мы тянем вместе, и меня это никогда не задевало. Мы женаты уже семь лет, нашей дочке Марии — пять.
Дача для нас была не повинностью, а местом, где можно выдохнуть. Дмитрий там что-то строгал, красил, ремонтировал, прикручивал и подправлял. Я сажала, растила, собирала урожай. Мы не относились к тем людям, которые всё лето стоят согнувшись ради пары мешков моркови. Мне нравилась не гонка за запасами, а сам процесс. Зимой я выбирала сорта, рисовала схемы в блокноте, прикидывала, где будут томаты, где перцы, сколько кустов поместится, если немного сдвинуть одну грядку левее.
Этой весной я впервые решилась заказать клубни георгинов из Голландии. Набор из двенадцати штук обошёлся в три с половиной тысячи гривен. Для нашего семейного бюджета это была не мелочь. Дмитрий, увидев чек, только чуть приподнял бровь, но промолчал. Он понимал, как сильно я их ждала. Я выбирала эти георгины почти полгода: читала отзывы, сравнивала оттенки, смотрела фотографии цветения. Клубни привезли ещё в октябре, и всю зиму они лежали у соседки по даче, Ирины, в подвале, в ящике с торфом. Я проверяла их два раза — в декабре и в феврале. Всё было хорошо: плотные, живые, с маленькими проклюнувшимися ростками.
Именно для них, а ещё для рассады, я и готовила те пять грядок. Томаты, перцы, георгины — всё было заранее продумано и расписано.
А теперь там лежала картошка.
Минут через пятнадцать Дмитрий позвонил матери. Галина Ивановна, его мама, жила в городе, в однокомнатной квартире, которую получила ещё в девяностые, когда расселяли старый дом. Женщина она была крепкая, шестьдесят три года, с громким, начальственным голосом. Из тех, кто привык говорить так, чтобы остальные сразу слушались.
— Мам, — начал Дмитрий спокойно, хотя я видела, как сильно он сжимает телефон в руке. — Ты на дачу приезжала?
— Приезжала! — донёсся из динамика такой голос, что его было слышно на всей веранде. — А что мне оставалось? Грядки пустые стоят, май на дворе! У нормальных людей уже всё посажено, а у вас голая земля. Я Сергею-соседу позвонила, он мотоблоком прошёлся, мы за три часа всё сделали. Два мешка семенной картошки, между прочим. Не какой-нибудь, а проверенной, из Полтавы привезли.
Дмитрий повернулся ко мне. Я стояла у стола и медленно выставляла стаканчики с рассадой в ряд. Двадцать шесть кустиков. И ни одной свободной подготовленной грядки.
— Мам, у нас на эти грядки были свои планы.
— Какие ещё планы? Цветочки? — Галина Ивановна сказала это слово так, словно речь шла о чём-то постыдном. — Дима, ты взрослый мужчина. Картошка — это еда. Нормальная, настоящая еда. Зимой ещё благодарить будете. А твои цветочки что? Поставишь в вазу, через неделю выбросишь.
Я могла бы не выдержать. Могла бы выхватить у Дмитрия телефон и высказать ей всё: про мои георгины, про рассаду, про то, что участок наш, грядки наши и только мы имеем право решать, что на них выращивать. Но я молчала и продолжала считать стаканчики.
Двадцать шесть.
Два сорта.
Два месяца заботы.
И ещё три с половиной тысячи гривен за клубни.
— Мам, я позже перезвоню, — коротко сказал Дмитрий и отключился.
Пару минут мы оба молчали. Мария тем временем носилась по участку и палкой ковыряла муравейник у забора.
— Оль, — Дмитрий опустился на ступеньку веранды. — Что будем делать?
Я не стала бросаться выкапывать картошку. Не стала устраивать скандал. Не стала звонить Галине Ивановне и доказывать очевидное.
Вместо этого я села рядом с мужем, вдохнула тёплый майский воздух, немного помолчала и сказала:
— Позвони маме ещё раз. И скажи ей вот что…
Дмитрий слушал меня сначала недоверчиво. Потом в его взгляде появилось любопытство. А спустя минуту уголок рта у него едва заметно дёрнулся.
— Ты серьёзно?
— Более чем.
Он снова набрал номер.
— Мам, — произнёс Дмитрий ровным голосом, без насмешки и без нажима. — Спасибо за картошку. Раз ты её посадила, значит, она твоя. Но картофель — дело ответственное, ты сама знаешь. Пропалывать надо, окучивать тоже, минимум раз в две недели сюда приезжать придётся, иначе сорняки всё задавят. А колорадского жука будем собирать руками, химией мы пользоваться не станем — Мария по участку бегает. Так что ждём тебя в субботу, к девяти утра. Тяпку я наточу.
На другом конце линии наступила тишина. Долгая, плотная.
— В субботу? — голос Галины Ивановны уже звучал заметно тише.
— Конечно. И не в одну эту субботу, а каждую. Картошка ведь внимания требует.
— Ну… хорошо. Приеду.
Дмитрий убрал телефон и посмотрел на меня. Я только пожала плечами.
— Посмотрим.
Рассаду я всё-таки пристроила. С другой стороны участка оставались семь грядок — те, что ближе к забору и старой яблоне. Они были свободны. В воскресенье, пока Дмитрий красил крыльцо, я сама их перекопала. Двадцать шесть томатных кустов встали ровными рядами. Перцы заняли ещё две полосы. Георгины я посадила отдельно, у южной стены дома, где солнце бывает с утра и примерно до трёх часов дня. Места оказалось мало, почти впритык, но всё же хватило.
Обида у меня осталась. Даже не столько из-за самих грядок, сколько из-за того, как всё было сделано. Галина Ивановна относилась к тем людям, которые всегда заранее знают, как правильно жить другим. Как воспитывать Марию: «нечего столько гулять, когда ветер», «зачем ей рисование, лучше бы отдали на плавание». Как варить щи: «капусту ты кладёшь слишком рано, она потом в кашу расползается». Даже в вопросах стирки постельного белья у неё всегда имелось своё категоричное мнение.