и тут же объясняла, что стирать его надо только на шестидесяти градусах, иначе «всякие клещи не погибнут». Одним словом, у Галины Ивановны на всё имелась инструкция: как есть, как лечиться, как воспитывать ребёнка и как вообще существовать на этом свете.
Когда мы только собирались купить дачу, она сразу выступила против. Сказала, что земля нам ни к чему, что мы городские люди и всё равно с этим хозяйством не справимся. По её мнению, куда разумнее было бы вложиться в машину. А когда Дмитрий сообщил, что задаток уже отдали, Галина Ивановна обиделась и трое суток демонстративно не звонила. Потом, правда, объявилась как ни в чём не бывало и попросила: если на участке вдруг вырастет укроп, привезите ей пучок.
У неё вообще была особая манера: не советоваться, а сразу ставить перед фактом. Когда Марии исполнилось два года, Галина Ивановна без нашего согласия записала её на приём к своей знакомой педиатру. Объяснила просто: районная врачиха, мол, ничего толком не замечает. В другой раз она притащила к нам в квартиру старый ковёр из своей кладовки — потому что Марии, видите ли, холодно играть на полу. Ковёр был затёртый, с растрёпанной бахромой, весь в катышках и пыли. Дмитрий через неделю отвёз его обратно, после чего мать четыре дня с ним не разговаривала.
Мы с Галиной Ивановной никогда не устраивали открытых войн. Просто каждая из нас была уверена, что Дмитрий должен прислушиваться именно к ней. Она считала так потому, что родила его и одна поставила на ноги. Отец Дмитрия ушёл из семьи, когда сыну было три года, и за всё детство появился лишь однажды — на его десятилетие. Принёс плюшевого медведя, который теперь лежал у Марии. После этого он исчез окончательно, а три года назад умер где-то в другом городе, уже с другой семьёй. Дмитрий узнал об этом только спустя неделю, от каких-то дальних родственников.
Галина Ивановна тащила сына одна и была убеждена, что этот подвиг даёт ей пожизненное право вмешиваться в его дела. Я же смотрела на это иначе: Дмитрию было тридцать пять, он давно не мальчик и вполне способен сам решать, как ему жить.
А Дмитрий оказался ровно посередине. Он старался не высовываться, не спорил ни со мной, ни с матерью и, кажется, искренне надеялся, что всё как-нибудь само уляжется.
В первую субботу Галина Ивановна добралась до дачи примерно к половине одиннадцатого. От города электричкой — минут сорок, потом ещё двадцать минут автобусом до посёлка, а дальше пешком по просёлку около четверти часа. В сумме получалось больше часа только в одну сторону.
Пришла она во всеоружии: панама на голове, резиновые сапоги на ногах, в пакете бутылка воды и бутерброды. Вид у неё был собранный, серьёзный, почти служебный — будто явилась не на дачу, а на смену. На шею повесила полотенце, за пояс заткнула перчатки.
— Ну, показывайте, где у вас тут сорная трава, — сказала она.
Сорняков тогда было ещё немного: картофель только-только показался из земли. Но Галина Ивановна всё равно прошлась по всем пяти грядкам. Работала честно, старательно, на четвереньках, почти не разгибаясь. Три часа под майским солнцем. После недельных дождей земля оставалась сырой, липла к коленям, забивалась под ногти.
Она полола молча, сосредоточенно, с таким упрямством, с каким, наверное, много лет стояла за станком на швейной фабрике. Мария бегала к ней с водой в пластиковом стаканчике и без конца спрашивала: почему трава растёт там, где её не сажали, и можно ли жукам давать печенье. Дмитрий возился с калиткой и делал вид, что всё происходящее его не касается.
А я занималась своими помидорами и не вмешивалась.
Ближе к двум Галина Ивановна наконец выпрямилась, ладонью растёрла поясницу и вынесла вердикт:
— Земля хорошая. Картошка должна уродиться.
Ушла она около трёх. Обратно — снова час с четвертью дороги. Значит, дома будет где-то к половине пятого. Вся суббота ушла у неё на поездку и прополку.
Во вторую субботу она приехала к одиннадцати. День выдался уже совсем летний: солнце припекало по-настоящему, градусов двадцать восемь, не меньше.
За неделю сорняки полезли со всех сторон. Лебеда, осот и какая-то стелющаяся гадость, названия которой я даже не знала, вылезали из земли так нагло, словно только и ждали, когда там окажется картофель.
Галина Ивановна провела на грядках три с половиной часа. Один раз она опустилась на перевёрнутое ведро и долго сидела, не отрывая взгляда от земли. Лицо у неё раскраснелось, по вискам и лбу стекал пот.
Я подошла к ней с кружкой холодного компота.
— Галина Ивановна, может, на сегодня достаточно?
Она даже не сразу повернула голову.
— Нет. Закончу.
И закончила. К трём часам все пять грядок снова выглядели аккуратными и чистыми. Галина Ивановна собрала свои вещи, попрощалась с Марией и направилась к автобусной остановке. Спину она держала прямо, но шаг стал заметно короче, чем в прошлый раз.
Дмитрий стоял у забора и молча смотрел ей вслед.
— Ольга, — наконец повернулся он ко мне. — Может, уже хватит?
— Чего именно хватит?
— Ну… всего этого. Она ведь правда старается.
Я перевела взгляд на свои семь грядок. Помидоры крепли, листья у них разошлись широко, стебли уже пора было подвязывать. Перцы прижились и пошли в рост. Георгины выпустили первые настоящие листья — тёмно-зелёные, резные, крупные.
— Дим, — сказала я спокойно, — она засадила наши грядки, даже не спросив. Не предупредила, не посоветовалась. Просто приехала, позвала соседа с мотоблоком и решила всё за нас. Точно так же, как решает и всё остальное: можно ли Марии мороженое в марте, нужна ли нам машина вместо дачи, правильно ли я варю суп.
— Она же не хотела плохого.
— Я это понимаю. Поэтому я и не устраиваю скандал. Я всего лишь даю ей почувствовать последствия собственного решения. Потому что мало посадить и уехать. Потом надо ухаживать. Полоть. В жару. Каждую неделю.
Дмитрий открыл рот, будто собирался возразить, но промолчал. Он понимал, что я права. И именно это, кажется, раздражало его сильнее всего.
В третью субботу Галина Ивановна не появилась.
Она позвонила накануне вечером. Голос у неё был непривычно виноватый — раньше я такого за ней почти не замечала.
— Дима, я завтра не приеду. Давление поднялось, голова просто раскалывается. Ты бы там прополол, а?
Дмитрий посмотрел на меня. Я чуть заметно покачала головой.
— Мам, это твоя картошка, — сказал он после паузы. — Мы так договорились. Выздоравливай, на следующей неделе приедешь.
— Дима! Она же зарастёт!
— Мам. Поправляйся.
Он отключил звонок и потёр переносицу. Ему было тяжело, это я видела. Мать он любил — тут и обсуждать было нечего. Но до него наконец начинало доходить то, что я поняла уже давно: любить человека и позволять ему распоряжаться твоей жизнью — совсем не одно и то же.
Я подошла и села рядом. Мы молча сидели на веранде. Где-то за соседским забором лаяла собака, а в комнате Мария разговаривала с тем самым плюшевым медведем и объясняла ему правила какой-то придуманной ею игры.
— Ты считаешь меня жестокой? — спросила я.
— Нет, — ответил Дмитрий. — Скорее хитрой.
— Это комплимент?
— Пока не решил.
В четвёртую субботу Галина Ивановна позвонила снова. На этот раз у неё болела спина: поясницу прихватило так, что наклоняться невозможно, какие уж тут грядки.
— Дима, ну хоть полей! Картошке же вода нужна!
— Мам, это твоя картошка. Мы свои грядки поливаем.
— Дима, ты это специально делаешь?!
— Нет. Просто у каждого теперь своё. Ты посадила — ты и ухаживаешь. Разве не так?
В трубке повисло молчание. Было слышно только, как Галина Ивановна тяжело дышит. Потом раздались короткие гудки.
Дмитрий положил телефон на стол и сцепил пальцы перед собой.
— Она обиделась.
— Она не обиделась, — поправила я. — Она злится. Обида — это когда человеку больно. А когда человек привык командовать и вдруг слышит «нет», это уже совсем другое.
Дмитрий поднял на меня глаза и начал фразу, которую, кажется, давно держал внутри.