— Ольга, ты порой рассуждаешь так, будто из пособия цитируешь.
— А ты порой поступаешь так, будто маму расстроить страшнее, чем собственную жену.
Сказано было резко. Я это понимала. Но семь лет подряд я молчала и проглатывала всё, что хотелось высказать. А язва, между прочим, появляется не от острого перца. Она появляется от слов, которые человек годами засовывает обратно в себя.
Дмитрий поднялся из-за стола и ушёл в дом. Я уже решила, что разговор закончен. Но спустя минуту он вернулся, сел напротив и глухо сказал:
— Хорошо. Поливать не буду.
Пошла пятая неделя.
Галина Ивановна не объявлялась. Совсем. Ни звонка в пятницу, ни сообщения в субботу, ни внезапного появления в воскресенье.
Пять картофельных грядок тем временем существовали сами по себе. Вернее, боролись как могли, но всё больше проигрывали. Бурьян поднялся почти до колен. Лебеда, пырей, одуванчики — всё это росло с таким размахом, будто им выделили отдельный курорт под июньским солнцем. Картофельная ботва ещё кое-где выглядывала, но выглядела жалко: бледная, прижатая, будто заранее смирившаяся.
Зато рядом были мои семь грядок.
Помидоры стояли ровными рядами, подвязанные, сформированные в два стебля, уже с первыми зелёными завязями. Перцы постепенно наливались, крепли, округлялись. А георгины — те самые голландские георгины, которые я выбирала почти полгода, ждала, переживала за каждую посылку и каждую почку, — выпустили первые бутоны. Плотные, крупные, тугие. Одни — глубокого тёмно-бордового оттенка, другие — мягкого лососевого цвета.
Разница бросалась в глаза так сильно, что даже сосед Сергей, тот самый, который помогал Галине Ивановне вспахивать землю мотоблоком, задержался у забора, почесал затылок и сказал:
— У тебя, Ольга, красота. А это что рядом? Заброшенное?
— Нет, — ответила я. — Это картошка Галины Ивановны. Она сказала, что сама будет за ней смотреть.
Сергей кашлянул, отвёл глаза и пошёл дальше. Ему объяснять было нечего.
Наступил июль.
Жара стояла такая, что земля без воды расходилась трещинами. На тех пяти грядках уже были не грядки, а настоящие заросли. Сорная трава вытянулась во весь рост, местами даже выше картофельной ботвы. А колорадский жук, который в нашем садовом товариществе появлялся каждое лето строго по расписанию, облепил листья так, словно ему там накрыли праздничный стол. Оранжевые личинки сидели целыми гроздьями — жирные, наглые, совершенно довольные своей жизнью.
Соседка Ирина, та самая, у которой зимой хранились мои клубни, не раз заглядывала через забор и молча качала головой. У неё самой участок был как картинка: три теплицы, клубника на агроволокне, вдоль дорожки — ухоженный розарий. Ирина вообще была женщиной тактичной, лишнего не произносила, но однажды, когда мы вместе набирали воду у общего крана, всё-таки не удержалась:
— Ольга, а у вас там, с той стороны, что теперь — природный заповедник? Или это такой принцип?
— Принцип, — спокойно сказала я.
Ирина кивнула. Больше она вопросов не задавала. Только я заметила, что, когда она вела внуков к себе на участок, стала чаще проходить мимо наших грядок. И каждый раз возле моих георгинов немного сбавляла шаг.
Свои посадки я вела вручную. Каждое утро — обход. Каждый жук — в банку. Каждый сорняк — с корнем наружу. Дмитрий помогал по выходным. Мария тоже «помогала»: собирала жуков в пластиковую коробочку и потом тщательно пересчитывала. По её данным, за июнь вышло двести сорок три штуки. Она даже завела блокнот, ставила там палочки — серьёзная, сосредоточенная, как взрослая бухгалтерша.
Георгины раскрылись в первых числах июля.
Первый куст оказался тёмно-бордовым, с лепестками, уложенными настолько ровно и плотно, что цветок казался нарисованным. Второй распустился лососевым — тёплым, нежным, будто подсвеченным изнутри. Третий был белый, с лиловыми кончиками лепестков, и возле него я каждое утро невольно останавливалась хотя бы на полминуты.
Двенадцать кустов. Три с половиной тысячи гривен. И ни одной потраченной гривны мне не было жалко.
Я срезала несколько цветов и поставила букет на веранде. Дмитрий привёз из города вазу — стеклянную, простую, прозрачную, без всяких завитушек. Георгины стояли на столе, и по вечерам, когда солнце попадало на них через окно, лепестки начинали будто светиться.
— Красивые, — сказал Дмитрий однажды.
Без насмешки. Без скрытого смысла. Просто как очевидный факт.
— Три с половиной тысячи, — напомнила я.
— Я помню, — ответил он.
Галина Ивановна приехала в конце июля.
Как обычно — без предупреждения. Просто появилась субботним утром, когда мы завтракали на веранде. Сначала я услышала знакомый скрип калитки, потом увидела её саму: всё та же панама, те же резиновые сапоги, сумка через плечо. Но в ней что-то изменилось. Шла она не так быстро, как прежде. И сумку не бросила на плечо привычным резким движением, а прижимала к боку, будто внутри лежало что-то хрупкое. Или, может быть, она просто устала ещё до того, как добралась до нашего участка.
Мимо нас она прошла молча. Даже не поздоровалась. Сразу направилась в огород и остановилась посередине.
Я видела, куда она смотрит.
Сначала — на свои пять грядок. Бурьян стоял стеной, жук пировал на листьях, ботва полегла. Между рядами уже пробилась крапива — высокая, злая, с бледными цветочками. Картошка была проиграна. Это понял бы даже человек, который огород видел только на картинках. А Галина Ивановна неопытной не была. Она выросла на земле и прекрасно знала: если ботва ложится в июле, хорошего урожая уже не жди.
Потом она медленно повернулась к моим семи грядкам.
Там цвели помидоры, на кистях висели красные и зелёные плоды. Перцы стояли толстые, глянцевые, некоторые уже покрылись тем самым восковым блеском, после которого их можно снимать первыми. И георгины. Мои георгины.
Кусты выстроились вдоль южной стены, вытянулись во всю силу, и на каждом было по десятку раскрытых соцветий. Бордовые, лососевые, белые с лиловой каймой. Вокруг — ни травинки. Земля чистая, замульчированная, влажная после полива.
Галина Ивановна застыла между грядками.
Прошла минута. Потом вторая.
Я к ней не вышла. Дмитрий было приподнялся, но я тихо положила ладонь ему на колено. Сиди.
Наконец она вернулась к веранде. Лицо у неё было неподвижное, будто вырезанное из камня. Но в глазах я увидела не злость. Скорее растерянность. Она привыкла, что последнее слово всегда остаётся за ней. А тут пять картофельных грядок сказали всё сами, без единого звука.
— Почему вы НЕ ПОЛИВАЛИ мою картошку? — спросила она громко.
Но прежнего нажима в голосе уже не было. Казалось, ответ она знает заранее, просто хочет, чтобы его произнесли вслух.
Дмитрий открыл рот, собираясь что-то сказать, но я опередила его. Спокойно, без вызова, без торжества.
— Галина Ивановна, вы посадили без разрешения — значит, это ваше. А мы ухаживаем за тем, что посадили сами.
Повисла тишина.
Она смотрела на меня. Я смотрела на неё. Дмитрий уставился в свою тарелку.
Из дома выбежала Мария, держа в руке георгин — видимо, вытащила из вазы.
— Баба Галя! Посмотри, какой красивый! Это мама вырастила!
Галина Ивановна взяла цветок. Медленно повернула его в пальцах. Тёмно-бордовый, плотный, с идеальными лепестками.
— Голландский? — тихо спросила она.
— Голландский, — ответила я.
Она вернула цветок Марии. Ещё раз посмотрела на свои грядки. Потом перевела взгляд на мои. И произнесла только одно слово:
— Перекапывайте.
Я не стала праздновать победу. Не сказала: «Я же предупреждала». Не вспомнила вслух ни про потраченные три с половиной тысячи, ни про чужое упрямство, ни про семь лет молчания. Просто кивнула.
Через десять минут Галина Ивановна ушла. Так же молча, как пришла. Бутерброды из сумки она даже не достала.
Дмитрий перекопал все пять грядок в тот же день. Сорняки вместе с корнями сгреб в большую кучу, вывез тачкой за забор, к овражку. К вечеру земля стояла ровная и чистая. Осенью там можно было посадить чеснок.
Позже мамина подруга Валентина передала Дмитрию через знакомых, что в электричке Галина Ивановна всю дорогу сидела у окна и смотрела на дачные участки, которые мелькали за стеклом. Все — в зелени, в цветах, в грядках.