А потом, уже без прежней смешливости, сказал:
— Слушай, она же вчера обещала мне завезти ключи.
Андрей поднял на меня глаза. И в этом взгляде было уже не простое смущение и не растерянность. Там появилось что-то более тяжёлое, будто до него наконец дошло то, что я пыталась объяснить всё это время.
— Какие ещё ключи? — спросил он глухо.
— Ну от машины, — ответил Антон. — Ирина ведь всё равно в городе её почти не трогает, так она сказала.
Я молча развернулась и ушла на кухню. Не потому, что хотела устроить сцену. Просто в тот момент мне нужно было не стоять рядом с Андреем. Он должен был сам досмотреть эту картину до конца, без моих подсказок и без моих слов.
Минут через пять он закончил разговор и появился в дверях кухни.
— Она уже успела пообещать ему ключи, — произнёс он.
— Я слышала.
— Ирин… я правда не знал.
— Я понимаю, что ты не знал.
Он замялся.
— А что ты сейчас думаешь?
Я посмотрела на него спокойно, прямо, без попытки смягчить.
— Думаю, что твоя мама не просто ляпнула лишнее на свадьбе. Она уже начала действовать. Уже договорилась про ключи. Это не случайная фраза, Андрей. Это был план. А ты за этот разговор трижды сказал мне, что «мама не подумала» и «мама не хотела». Но ни разу не сказал: «Я был неправ, когда промолчал».
Он хотел что-то ответить, даже приоткрыл рот, но тут же закрыл его.
Я не торопила. Не настаивала. Просто ждала.
— Я был неправ, что тогда промолчал, — наконец сказал он. Медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя.
— Да, — ответила я. — Был.
Утром следующего дня Андрей снова поехал к матери. Но теперь я уже понимала: едет он не объясняться. Он едет обозначить границу. Это совсем разные вещи. Объясняют, когда надеются быть услышанными. А границу ставят тогда, когда уже не так важно, согласится человек с ней или нет.
Вернулся он часа через два. В прихожей снял обувь, ничего не говоря, прошёл на кухню и налил себе стакан воды.
— Ну как? — спросила я.
— Плохо, — коротко ответил он. — Она обиделась. Сказала, что я выбрал чужих людей вместо семьи.
— Чужих, значит.
— Да.
Я выдержала паузу.
— И что ты сказал?
— Что Ирина — моя семья. И другой у меня нет.
Я не ждала от него именно этих слов. Не потому, что не верила в него, а потому, что не была уверена: он сам до конца это осознаёт. Оказалось, осознавал.
— Спасибо, — тихо сказала я.
— Не надо благодарить. Я должен был сказать это давно. Намного раньше.
Следующие несколько дней Валентина Сергеевна не звонила. Для неё молчание было высшей формой недовольства. Обычно оно тянулось неделю, потом она появлялась как ни в чём не бывало, начинала с какой-нибудь бытовой мелочи, и все дружно делали вид, будто ничего не произошло.
Я больше не собиралась участвовать в этом спектакле.
В среду мне позвонила Ольга, жена Антона. Её звонка я совершенно не ожидала.
— Ирина, привет. Прости, что вот так напрямую, — сказала она. — Но я хотела сказать: мне очень неловко из-за того, что случилось на свадьбе. Я не знала, что Валентина Сергеевна такое скажет. И про ключи Антон рассказал мне только вчера. Это было неправильно.
Я на секунду замолчала. Ольга говорила без заискивания, без попытки понравиться. Просто честно.
— Ольга, спасибо тебе. Для меня важно, что ты это сказала.
— Я бы хотела, чтобы мы начали нормально. Без вот этого всего.
— Я тоже.
Разговор вышел недолгим, но после него стало чуть легче. Не потому, что проблема исчезла. А потому, что выяснилось: в этой истории есть ещё один человек, который видит происходящее без удобных оправданий.
В пятницу позвонила Валентина Сергеевна. Трубку взял Андрей. Я слышала только его реплики: короткие ответы, паузы, снова короткие ответы. Потом он сказал:
— Мам, мы можем встретиться все вместе. В воскресенье, если тебе удобно.
Пауза.
— Нет, не я один. С Ириной.
Когда разговор закончился, я спросила:
— Она согласилась?
— После долгой паузы — да.
— И о чём она хочет поговорить?
Андрей посмотрел на меня с усталой, почти ироничной усмешкой.
— Сказала, что хочет «расставить всё по местам».
Я сразу поняла, что за этим стоит. Она шла не извиняться. Она собиралась объяснить нам, как всё «на самом деле» было. Переписать случившееся заново. Вернуть себе привычную роль человека, который всего лишь желал добра и почему-то оказался непонятым.
Это был её обычный приём, и он почти всегда срабатывал. Валентина Сергеевна умела так разворачивать разговор, что к финалу у собеседника начинало шататься собственное чувство правоты.