— Вон там, посмотри, — Дмитрий указал пальцем почти через весь зал. — Это Оксана. Бывшая моя. Видишь, как она вырядилась?
В тот момент я стояла у стойки администратора и сверяла бронь на завтрашний юбилей: двадцать шесть гостей, четверо с аллергиями, один вегетарианец, меню нужно подготовить к понедельнику.
Его голос я узнала мгновенно. Эта хрипотца, ленивое растягивание гласных — так Дмитрий разговаривал всегда, когда хотел казаться значительнее, чем был на самом деле. Я подняла взгляд.
Он сидел за угловым столом, который когда-то я сама выбирала по каталогу: круглый, из тёмного дуба, рассчитанный на четверых. Рядом с ним устроилась женщина лет тридцати пяти — волосы до плеч, аккуратный красный маникюр, платье с откровенным вырезом. Напротив расположились двое мужчин в пиджаках: один заметно младше, другой примерно ровесник Дмитрия.
Три года я представляла себе эту встречу. Ждала её и одновременно боялась. Когда открывала «Базилик», не раз ловила себя на мысли: а если он однажды войдёт? Город ведь не такой уж огромный. Но прошёл первый год, за ним второй, потом третий — и Дмитрий ни разу не появился. А теперь была пятница, заняты четырнадцать столов, в углу играли музыканты, и он сидел здесь, в моём ресторане.
Алексей, мой старший официант, подошёл почти бесшумно. Наклонился ко мне, чтобы разговор не долетел до посетителей.
— Оксана Васильевна, за седьмым столом один гость слишком громко себя ведёт. Люди рядом уже попросили сделать потише.
Я снова посмотрела на Дмитрия. Он развалился на стуле, широко расставил локти и говорил так, словно весь зал принадлежал ему. Только зал принадлежал мне.
— Я поняла, — ответила я. — Пока просто наблюдаем.
Одиннадцать лет каждое моё утро начиналось с его замечаний.
Не сразу, конечно. В первый год после свадьбы Дмитрий ещё умел быть ласковым. Мог утром обнять меня и сказать: «Тебе красиво в этом платье». А через минуту поправлял воротник и добавлял: «Только обувь смени, эти туфли делают тебя старше». И я послушно меняла. Мне тогда было тридцать шесть, ему — тридцать восемь, и я искренне считала, что это забота.
На втором году появились списки. Самые настоящие, написанные на листках бумаги. Он оставлял их на тумбочке возле кровати. Понедельник — серая юбка и белая блузка. Вторник — брюки и чёрный свитер. Среда — повторить понедельник.
Я работала товароведом на оптовом складе. Весь день проводила среди коробок, накладных и пыли. Мне было почти безразлично, в чём туда идти. Дмитрию — нет.
— У тебя, Оксана, вкуса нет, — говорил он спокойно, будто сообщал очевидный факт. — Я же не из вредности. Я тебе помогаю.
К пятому году семейной жизни я уже вообще не покупала одежду сама. Ни одной вещи. Трижды в год мы выбирались в торговый центр, и Дмитрий водил меня по магазинам, как контролёр. Я стояла перед зеркалом в примерочной, а он сидел снаружи в кресле и отдавал распоряжения через занавеску:
— Покажи. Повернись. Нет, снимай. Слишком вызывающе. Это старит. Это смотрится дёшево.
Продавщицы старались не встречаться со мной глазами. Однажды молоденькая девушка, лет двадцати пяти, с короткой чёлкой, тихо сказала мне возле кассы:
— Вам правда очень идёт. Берите.
Дмитрий услышал. Не повысил голос, не устроил сцены. Просто взял вещь с прилавка и вернул на вешалку.
— Ваша обязанность — продавать, — произнёс он. — А решать, что будет носить моя жена, буду я.
Я тогда ничего не сказала. Илье было четыре года. Собственной квартиры у нас не было: жильё принадлежало матери Дмитрия. Моя зарплата товароведа составляла тридцать восемь тысяч. С ребёнком на руках на эти деньги в съёмную однушку не уйдёшь. Я пыталась поговорить с ним. Два раза. В первый он бросил: «Без меня на тебя людям смотреть страшно». Во второй просто вышел из комнаты и трое суток делал вид, что меня не существует.
Я терпела. Не потому, что была бесхарактерной. Просто по ночам, когда Илья наконец засыпал, я открывала в телефоне калькулятор и считала. Аренда однокомнатной — двадцать тысяч. Садик — пять. Еда — пятнадцать. Коммунальные платежи — четыре. Всего выходило сорок четыре тысячи. Зарплата — тридцать восемь. Каждый месяц минус шесть. Цифры упрямо не складывались.
Но на седьмом году брака я всё же начала откладывать. По пять тысяч в месяц, иногда получалось семь. Дмитрий мою зарплатную карту не проверял. Он был уверен, что всё уходит на продукты и на сына. А я открыла вклад в другом банке. Только на своё имя.
За четыре года набралось двести девяносто тысяч. Не состояние. Но достаточно, чтобы решиться и уйти.
В марте двадцать первого года я подала заявление на развод. Илье тогда было десять. При наличии ребёнка развод оформлялся только через суд. Дмитрий до последнего не верил, что я доведу дело до конца.
— Она без меня не справится, — говорил он судье. — Она даже одеться нормально не умеет.
Судья, женщина лет пятидесяти пяти, подняла на него глаза поверх очков и промолчала. Через два месяца развод был оформлен. Квартира, как и прежде, осталась за его матерью, а дальше оставалось только дождаться решения по алиментам.