Золотая цифра «60» из гелиевых шаров уже опасно наклонялась к праздничному торту, когда в проёме двери возник он. Я в этот момент поправляла укладку, глядя на себя в отражении зеркального шара под потолком, и вдруг увидела в нём знакомый силуэт — постаревший, опирающийся на трость, в поношенном костюме, который помнила ещё со дня нашей свадьбы. В руках он держал перевязанную бечёвкой коробку из-под обуви. Я узнала её мгновенно. Именно эту коробку я вручила ему тридцать пять лет назад — в день, когда нас выписывали из роддома.
Музыка продолжала играть, гости смеялись, кто-то постукивал вилкой по бокалу, требуя тоста. Но для меня всё это словно отдалилось, стало глухим фоном. Взгляд прилип к потёртому картону с выцветшим логотипом фабрики. Шпагат был завязан тем самым способом — его особым узлом. Таким он когда-то перетягивал пакеты с продуктами, когда мы ещё делили одну кухню. Прошли десятилетия, а я сразу узнала эту манеру.
Олег стоял у входа, будто не решаясь пересечь зал. Пальцы, сжимавшие трость, заметно дрожали. Костюм болтался на нём — он сильно исхудал, осунулся. И всё же лёгкий аромат «Шипра» донёсся до меня сквозь шум и запахи еды. Я невольно втянула воздух глубже. Тот самый одеколон, которым он щедро облился в день, когда забирал меня из роддома.
Ком подступил к горлу — не от старой боли, а от неожиданности.
Тарас, сидевший через пару мест от меня, заметил, как я застыла, проследил за направлением взгляда и резко поднялся.
— Папа? Почему не сказал, что придёшь? Проходи, присаживайся.
Олег двинулся вперёд медленно, осторожно перенося вес на трость, будто опасался поскользнуться. Подойдя к столу, он аккуратно поставил коробку передо мной. Скатерть едва заметно вздрогнула, хотя была плотной и тяжёлой — просто в тот момент всё казалось хрупким.
— Оксана, — произнёс он негромко. Голос звучал хрипло, словно от долгого молчания. — Это твоё. Я сохранил.
Кто-то из гостей попытался неловко пошутить, но осёкся. Тарас переводил взгляд с отца на меня, и в его глазах промелькнуло то самое детское выражение — растерянность и ожидание ответа. А я не могла произнести ни слова. Слишком ярко всплыл в памяти день, когда эта коробка оказалась у него.
Июнь восемьдесят девятого. Жара стояла невыносимая. В палате пахло хлоркой, детским мылом и тем же «Шипром» — Олег тогда вылил на себя чуть ли не половину флакона. Я смеялась, поддразнивала его, а он смущённо отвечал, что хочет выглядеть солидно. Нам было по двадцать пять, впереди казалась целая жизнь. На моих руках сопел маленький Тарас, а Олег держал ту самую коробку, куда мы сложили всё, что дали при выписке: крошечную распашонку, мягкие пинетки, погремушку и плотное одеяльце с голубой лентой.
— Пусть будет у тебя, — сказала я тогда, затягивая узел. — На память.
На память… Словно предчувствовала расставание.
Почему я произнесла это? Не знаю. Наверное, просто счастливая, бессмысленная фраза. А он, выходит, запомнил. И берёг эти вещи тридцать пять лет. Я же о них даже не вспоминала.
Мы расстались без криков и скандалов. Всё произошло тихо, почти буднично, и спустя десять лет после того июньского дня наша семья уже существовала только на старых фотографиях.