Алина шагнула к сложенным у стены коробкам и раскрыла верхнюю. На дне обнаружились потёртые пледы, стеклянные банки, какой-то перевязанный пакет, в котором шуршали старые, выцветшие газеты. Она вынула этот свёрток и подняла перед собой, словно предъявляла вещественное доказательство.
— Егор, ты правда сейчас это всерьёз обсуждаешь? — спросила она, глядя на него поверх найденного хлама. — Ты предлагаешь уложить своего сына рядом с банками и газетами, которые пахнут чужой давностью? — В её голосе всё ещё оставалась мягкость, но под ней уже проступал металл. — Я могу закрыть глаза на многое. Но только не тогда, когда расплачиваться должен ребёнок.
— Да это же ненадолго, — раздражённо бросил он. — Мама приедет, посмотрим, всё расставим.
— У нас слово «ненадолго» почему-то всегда превращается в навсегда, — Алина криво усмехнулась и вернула свёрток на место. — Есть такая мысль: беда не в том, что человек ошибся, а в том, что он снова и снова делает то же самое, будто в этом есть подвиг. Сейчас это очень про тебя.
Егор махнул рукой, будто отгонял назойливую муху, и вышел из комнаты, буркнув, что ему некогда слушать её «умные речи». Алина осталась одна среди коробок, в комнате, где когда-то на потолке светились наклеенные звёзды. Она смотрела на пустое место у стены и думала, что надежда бывает тонкой, как стекло. Её ещё можно удержать в ладонях. Но если сжать чуть сильнее — она треснет.
В субботу они встретились в небольшом кафе. Инициатива исходила от Егора: он сам написал, что им нужно «без крика и спокойно всё обсудить». Алина пришла заранее, заказала чай, раскрыла блокнот и стала машинально выводить на полях очертания новых букв, просто чтобы занять руки. Но стоило Егору войти, как она сразу поняла: он принёс не разговор, а заранее выученную роль.
— Алина, ты просто пойми, — начал он почти сразу, едва устроившись напротив. — Мама ведь не со зла. Она хочет, чтобы у нас дома был порядок. А ты каждый раз становишься в оборону.
— Я не становлюсь в позу, Егор, — она закрыла блокнот и отодвинула его в сторону. — Я защищаю то, что для меня важно. Со стороны, может, похоже. Но смысл совершенно другой.
— Послушай, — он наклонился через стол и понизил голос. — Мама ещё один вариант предложила. Чтобы нам финансово было проще, она переедет к нам. Будет с Матвеем сидеть, готовить, помогать по дому. А мы ей за это… ну, немного поможем с её квартирным вопросом.
Алина медленно приподняла бровь. В её голове отдельные куски начали складываться в одну картину, и этот рисунок становился всё неприятнее.
— «Поможем с квартирным вопросом» — это как именно? — тихо уточнила она. — Попробуй хоть раз сказать прямо, без этих туманных формулировок.
Егор замялся, провёл ладонью по лицу, а потом выпалил, будто хотел поскорее избавиться от фразы:
— Оформим на неё часть нашей квартиры. Формально. Просто чтобы она не переживала, что под старость останется ни с чем.
Алина несколько секунд молчала. Потом заговорила очень ровно, почти без интонации, и от этого каждое слово звучало холоднее:
— То есть твоя мама собирается занять комнату Матвея, отправить ребёнка спать к нам в кровать, а заодно получить долю в квартире, куда я вложила всё, что у меня было. И ты сейчас сидишь передо мной и произносишь это таким тоном, будто предлагаешь купить пирожное к чаю.
— Ты всё выворачиваешь! — Егор резко ударил ладонью по столешнице. Чашка дрогнула. — У тебя вечно из пустяка катастрофа! Это обычные семейные вопросы, а ты ведёшь себя так, будто ты нам посторонняя.
— Посторонняя — удобное слово, — сказала Алина с сухой усмешкой. — Постороннюю легко отодвинуть. Посторонней можно отказать. Только посторонние не рисуют твоему сыну звёзды на стене, чтобы он не плакал ночью от темноты.
— Да причём здесь опять эти звёзды! — сорвался он почти на крик, и люди за соседним столиком невольно повернули головы. — Ты вообще понимаешь, что без мамы мы не справимся? Она и свою пенсию будет в общий дом приносить, и с бытом поможет, и Матвея присмотрит. А ты только сидишь с таким лицом, будто все вокруг тебе должны!
— Я не сижу с лицом, Егор. Я считаю, — спокойно ответила Алина. — И расчёт получается простой: тебе предлагают удобство, за которое должна заплатить я. Моим пространством, моими вложениями, спокойствием ребёнка. Ты уже согласился, даже не спросив меня. Это не семья. Это сделка, где меня заранее внесли в графу расходов.
— Не нравится — никто не держит, — зло бросил он.
И тут же замолчал, будто сам услышал, как прозвучали эти слова.
Алина смотрела на него долго, не отводя глаз. Внутри что-то окончательно перестало болеть. Разочарование осело, уступив место ясной, плотной уверенности. Человек напротив сделал выбор уже давно; просто до этой минуты не решался назвать его вслух.
— Спасибо, — произнесла она негромко. — За честность. Наконец-то прозвучало хоть что-то настоящее.