туда же входили парфюм, редкие сорта сыров, всевозможные деликатесы и меховые шапки из норки. А Антон, стоило Наталье Павловне только вздохнуть о какой-нибудь очередной «маленькой мечте», сразу терял способность говорить ей твёрдое «нет».
Когда я осторожно начинала разговор о том, что наши деньги распределяются как-то перекошенно и совсем не по-семейному, муж мгновенно доставал из рукава свой привычный набор обаяния.
Он подходил сзади, мягко обхватывал меня за плечи, утыкался лицом в мои волосы и почти на ухо произносил:
— Юль, ну ты же всё понимаешь лучше других. У меня сейчас правда непростой период, на работе всё застопорилось. Я как раз пробиваю одно новое место, очень перспективное. Дай мне только немного развернуться — и у нас всё станет общим, я тебя подарками засыплю. Ты у меня самая мудрая, самая сильная, самая понимающая. Потерпи ещё капельку, родная.
И я терпела. С самого детства мама вбила мне в голову одну мысль: мужчину нельзя попрекать деньгами, потому что этим женщина унижает его и отбивает в нём желание быть добытчиком.
Я проглатывала обиды, молчала, тянула работу за двоих и упрямо убеждала себя, что у нас просто обычная притирка молодожёнов, которая скоро закончится.
Но сегодня вся эта «временная притирка» вдруг обрела плоть и голос прямо за моим праздничным столом, превратившись в ласковый по тону, но совершенно бесстыдный ультиматум.
В гостиной над столом повисла такая густая тишина, что она будто придавила всех к стульям. С улицы доносился лишь гул машин, а на стене размеренно отсчитывали секунды часы.
Алина — двадцатидвухлетняя девица с длинными нарощенными когтями кислотно-розового цвета и вечной гримасой недовольной принцессы на лице — восторженно пискнула и кинулась матери на шею.
— Мамочка, ты серьёзно?! Господи, спасибо! Наконец-то мы с Кириллом перестанем ютиться в этой мерзкой съёмной коммуналке! Ура!
Её жених Кирилл, тихий затюканный парень-автослесарь в мятой рубашке, неловко заёрзал на стуле и уставился в тарелку, где уже остывали фаршированные перцы. Было видно: от такого наглого и масштабного дележа чужого жилья ему стало не по себе. Но перечить будущей властной тёще он, разумеется, не решился.
Антон сидел справа от матери и всеми силами избегал моего взгляда. На его лице застыла жалкая, услужливая улыбка человека, который заранее знал о готовящейся комбинации и, судя по всему, одобрил её без малейших сомнений.
— Наталья Павловна, — сказала я негромко, но в собственном голосе услышала такой ледяной металл, что, кажется, даже хрустальные бокалы на столе должны были дрогнуть. — Вы ничего не перепутали? Какая дарственная? Вы сейчас находитесь в моей квартире. В той самой, которую я купила задолго до брака с вашим сыном и семь лет выплачивала за неё тяжелейшую ипотеку. С каких это пор вы получили право распоряжаться моим имуществом?
Наталья Павловна брезгливо сжала накрашенные губы. По её лицу тут же расползлись багровые пятна оскорблённой праведности.
Она с таким грохотом швырнула вилку на фарфоровую тарелку, что соус брызнул на мою белоснежную скатерть.
— Ах ты смотри, какая царица нашлась! — нараспев, громко и ядовито выдала свекровь, всплеснув руками. — Твоя квартира? А Антон тогда у тебя кто, пустое место? В нормальной дружной семье всё общее, между прочим!
Она выпрямилась, будто выступала не в моей гостиной, а на собрании, где ей заранее выдали право последнего слова.
— Антон — мужчина, законный глава семьи. И он имеет полное право помочь родной младшей сестре устроить жизнь! А ты зарылась в свои аудиторские бумажки и жалеешь близким людям какие-то квадратные метры! Стыдоба! Сидит одна в трёх комнатах на всём готовом и ещё смеет возмущаться!
— Мам, ну потише, не надо сразу так заводиться, — вяло попытался вмешаться Антон, явно изображая, будто он здесь совершенно ни при чём.
Но под моим тяжёлым взглядом он моментально сник и снова уткнулся глазами в стол.
— Нет, ты только посмотри на неё, сынок! — продолжала Наталья Павловна, уже не говоря, а буквально сочась ядом.