Наталья Павловна, окончательно захлёбываясь собственным возмущением и мнимой правотой, всплеснула руками:
— Да она, выходит, одним своим наглым взглядом нас из-за стола гонит! Ничего, поживёте годик-другой по чужим углам, быстро вся эта надменность с тебя слетит, и корона сама набок съедет! Кириллу с Алиной семью поднимать надо, им детей скоро заводить, а ты всё только вокруг себя, любимой, крутишься!
— Достаточно! — мой голос прозвенел так резко, что даже Антон вздрогнул.
Я медленно поднялась из-за стола и выпрямилась во весь рост.
— Представление окончено. Берите свои вещи и уходите из моей квартиры. Все трое. Прямо сейчас.
После этих слов кухня словно взорвалась. Ещё минуту назад это было обычное помещение с накрытым столом, а теперь оно напоминало сцену дешёвого спектакля, где каждый решил сыграть истерику громче остальных.
Алина тут же сорвалась на визг. Она кричала, что я бесчувственная, неблагодарная, грубая женщина, которая собственными руками рушит её будущее и отнимает у неё единственный шанс на нормальную жизнь. Наталья Павловна театрально прижала ладонь к груди и начала громко стонать, причитая, что слёзы дочери довели её едва ли не до смертельного микроинфаркта.
Антон вскочил так резко, что стул с грохотом отъехал назад. Он подлетел ко мне, вцепился пальцами в мои запястья слишком сильно, почти болезненно, и попытался поймать мой взгляд.
— Юлия, ты вообще соображаешь, что творишь?! — прошипел он, уже не играя в миротворца. — Из-за каких-то стен, из-за бетона и ремонта устраивать такой позор? Мою мать выгонять? Ты сейчас же извинишься перед Натальей Павловной!
— Я? Извинюсь? — я тихо усмехнулась, но в этом смехе не было ни капли веселья.
Я смотрела на человека, с которым три года делила дом, постель, ужины, планы, и вдруг видела перед собой почти чужого мужчину.
— Антон, ответь мне на один вопрос. Только без выкручиваний. Когда ты звал меня замуж и тащил в отдел регистрации брака, ты уже тогда прикидывал, как удобнее забрать у меня квартиру для своей сестры? Вы заранее решили, что я три года буду тебя кормить, одевать, терпеть и считать мужем, пока вы с мамой подбираете момент для этого квартирного захвата?
Антон резко отвернулся. И вот это молчание оказалось красноречивее любых слов. Он даже не попытался возмутиться, не стал делать обиженное лицо, не бросился доказывать, что я несправедлива.
Он лишь нервно сглотнул и, глядя куда-то мимо меня, глухо пробормотал:
— Мама сказала, что так правильно… У тебя и так всё есть. Ты сильная, карьеру сделала, ещё заработаешь. А Алине с Кириллом нужнее, им надо с чего-то начинать…
В этот миг во мне будто перегорела последняя живая ниточка. Не осталось ни боли, ни обиды, ни желания спорить, ни той жалости, которая раньше заставляла меня закрывать глаза на очевидное. Внутри стало пусто, холодно и удивительно спокойно. Только эта ледяная ясность и твёрдое понимание: назад дороги нет.
— Сумка твоей сестры и пальто твоей матери уже в прихожей, — произнесла я ровно, не повышая голоса. — А твои вещи, Антон, лежат в шкафу. В той самой дорожной сумке, с которой ты когда-то пришёл ко мне три года назад. Собирайся. У тебя пятнадцать минут.
— Ты… ты что, меня выгоняешь? — глаза Антона расширились от настоящего ужаса.
Кажется, только теперь до него дошло: бесплатная, удобная жизнь закончилась. Сказка про терпеливую жену, которая всё поймёт, простит и ещё тарелку супа подаст, рассыпалась у него на глазах.
— Куда я сейчас пойду? Ночью? — голос его сорвался. — К маме в её тесную двухкомнатную квартиру? Там же повернуться негде!
— Иди куда угодно, — сказала я. — На вокзал, к друзьям, в гостиницу, хоть на лавочку во двор. Эта квартира моя. А штамп в документах — не приговор. В понедельник я подаю на развод. Сейчас же — за дверь.
В коридоре ещё долго стоял шум. Наверное, минут двадцать, не меньше.
Наталья Павловна сыпала проклятиями, грозила мне всеми возможными карами, судами, страшной расплатой и бедами до седьмого колена. Алина рыдала так громко, будто её не из чужой квартиры выставляли, а лишали наследного дворца, и с наслаждением хлопала дверцами шкафов. Антон метался между мной и матерью: то пытался пугать нелепыми фразами вроде «ты без меня пропадёшь», то вдруг переходил на жалкий шёпот и просил дать ему ещё один шанс.
Я не отвечала. Просто стояла у входной двери с лицом, которое, наверное, казалось им каменным, и ждала, пока эта сцена закончится.
Наконец за ними с тяжёлым металлическим щелчком захлопнулся замок.
В квартире впервые за вечер стало по-настоящему тихо. Я постояла несколько секунд, прислушиваясь к этой тишине, а потом медленно вернулась на кухню. На столе всё ещё оставался разгромленный ужин.