— Евгения, открой немедленно, мы же всё слышим!
Я застыла в прихожей, вцепившись в ручку двери, и никак не могла заставить себя повернуть замок. На мне были старые домашние штаны с вытянутыми коленками, волосы — не мытые с вечера, лицо — как после бессонной ночи. Сорок четыре года, бухгалтер, двадцать лет за цифрами и отчётами, а я стою у себя дома и трусливо тяну секунды.
Всё-таки открыла.
На лестничной площадке стояла свекровь — Светлана Павловна — с огромной клетчатой сумкой на колёсиках. Рядом переминалась Валерия, сестра Андрея, в свежем плаще и с двумя набитыми пакетами. Позади них маячил Матвей, Валерин сын: рюкзак за плечами, коробка в руках и переноска, из которой надрывно вопил кот.
Я смотрела именно на сумку-тележку. Потому что с такой тележкой на чай на пару часов не заходят.
А ведь утро начиналось почти идеально. Первое спокойное утро за два месяца.
На работе у нас целый месяц тянулась выездная проверка, и только в четверг её наконец закрыли. В августе мама упала, сломала шейку бедра: больница, операция, потом возвращение домой. Всё это время я носилась к ней через весь Киев с контейнерами еды и пакетами чистого белья. В среду удалось договориться с Натальей Сергеевной, приходящей сиделкой. Половину её оплаты покрывает мамина пенсия, вторую половину беру на себя. Кристина живёт во Львове, снимает квартиру с Денисом и звонит по воскресеньям.
И вот — суббота. За окном дождь. Отопление включили неделю назад, батарея приятно тёплая.
Я сварила кофе в турке. Не тот растворимый, который глотаю на работе между таблицами, а настоящий, с корицей. Достала книгу, начатую ещё в марте, где я героически добралась только до сорок второй страницы. Голову мыть не стала принципиально.
— Евгения, я в гараж, — бросил из коридора Андрей. — Вадим попросил помочь колодки поменять.
— Угу.
— Отдыхай, ладно?
Он чмокнул меня в макушку, дверь хлопнула. Я устроилась в кресле у окна, поджала ноги, взяла чашку обеими руками. Дождь ровно барабанил по козырьку балкона.
Мне дали насладиться этим счастьем примерно час сорок.
— Ну наконец! — Валерия буквально вплыла в прихожую, даже не подумав снять обувь. — Мы уже решили, что ты спишь. Евгения, ты что, только проснулась?
— Я не спала.
— Тогда почему ты в таком виде? — Светлана Павловна протиснулась следом, и её тележка прокатилась по светлому линолеуму, оставив за собой две влажные полосы. — Мы, конечно, родня, но всё же.
— Я дома. И сегодня суббота.
— Суббота не повод ходить растрёпанной, — наставительно сказала свекровь. — Я в твоём возрасте даже к плите непричёсанной не подходила.
Матвей без единого вопроса протащил коробку в комнату. Не остановился в коридоре, не спросил, куда можно поставить, — сразу занёс и пристроил возле дивана. Потом вернулся за переноской.
— Подождите, — сказала я, наконец приходя в себя. — Что вообще происходит?
— Мы к вам переберёмся! — весело сообщила Валерия, вешая свой плащ на мою вешалку прямо поверх куртки Андрея. — Нас залили. Представляешь? Соседи сверху, новенькие, трубы меняли, а там вентиль…
— Сильно залило?
— Кухню и коридор. Потолок весь в пятнах, обои отстают, линолеум вздулся. В общем, всё надо просушивать. А жить-то как? Мы посовещались и решили: пока поживём у вас.
— Пока — это на сколько?
— Да недели две-три, — Валерия легко дёрнула плечом. — До полного высыхания.
— Три недели?
— Евгения, ну не на лавочке же нам ночевать.
— А Матвей?
— Матвей вообще у вас останется, — совершенно буднично сказала Валерия, поправляя волосы перед моим зеркалом. — Ему отсюда до университета двадцать минут, а от нас полтора часа с пересадкой. Пусть ребёнок хоть высыпается.
«Ребёнку» был двадцать один год, и ростом он был под метр девяносто. В этот самый момент этот ребёнок выпускал кота в мою квартиру.
— Матвей, а кот зачем?
— А куда его? — искренне удивился он. — Одного же не оставишь. Он у нас нервный.
Кот выбрался наружу, сел посреди прихожей и принялся невозмутимо вылизываться.
— Евгения, а почему у тебя чайник стоит на подоконнике? — донёсся с кухни голос Валерии. — У розетки же удобнее.
— У розетки хлебница.
— Ну переставь хлебницу.
— Валерия.
— Я же не придираюсь, я как лучше говорю.
Тем временем Светлана Павловна прошлась по коридору, провела пальцем по полочке под зеркалом и с укоризной посмотрела на подушечку пальца.
— Пыль у тебя, Евгения. Раньше как-то чище было.
— Раньше я не возила маму в больницу и обратно.
— Так она у тебя, кажется, не совсем лежачая.
— Была лежачая. Полтора месяца.
— Ох. Ну хорошо, что поднялась. В наше время после шейки бедра многие уже и не вставали.
На этом разговор о моей маме закончился. За шесть недель это был первый и единственный раз, когда семья мужа вообще о ней вспомнила, — между замечанием о пыли и перестановкой чайника.
А потом я сделала то, чего сама от себя не ожидала.
Я молча повернулась и ушла на кухню. Достала из шкафа хорошие чашки — те самые, с синей каёмкой, которые мы когда-то выбирали вместе с Кристиной на её первую зарплату. Поставила чайник. Открыла холодильник и начала мысленно прикидывать: сыра около двухсот граммов, половина батона, вчерашнего супа хватит только на двоих, значит, нужно варить свежий. Курицы нет, картошки полведра, хлеб закончился, а свекровь признаёт только серый и обязательно сегодняшний.
Руки действовали отдельно от меня. Я почти не думала. Двадцать три года замужества — это уже не любовь и даже не привычка. Это доведённый до автоматизма рефлекс: пришли люди — доставай посуду.
Я машинально потянулась к сахарнице.