В этот момент в стекле кухонного шкафчика мелькнуло моё лицо. Волосы давно просились под душ, толстовка растянутая, на щеках — следы усталости и сна, которого всё равно не хватило. А за стеной уже шуршали куртками, переставляли сумки и вслух решали, кому какое место достанется на ночь. И я почти видела себя со стороны: сейчас накину куртку прямо на домашние штаны и побреду под дождь за курицей.
Я вернула сахарницу на место. Поставила резче, чем собиралась. По столу прошёл глухой стук.
— Евгения, я тебе борщ привезла! — Светлана Павловна появилась на кухне с кастрюлей в руках. — Чтобы ты тут не мучилась.
И водрузила её на стол.
Горячую кастрюлю. На тот самый дубовый стол, который мы купили весной и ради которого я полгода откладывала деньги. Без подставки. Просто на гладкую столешницу.
— Мама! Подставку надо!
— Ой, — свекровь даже не сделала движения, чтобы приподнять кастрюлю. — Да ничего с ним не будет, с твоим столом.
Я сунула под дно разделочную доску, кое-как сдвинула кастрюлю в сторону. На дереве уже проступил белёсый след.
— Сотрётся, — уверенно сказала Светлана Павловна. — Маслом натри, и всё. У нас раньше в серванте полироль стояла, мы так любую мебель спасали.
— Это не полиролью покрыто.
— Жень, ну ты чего из-за какого-то пятнышка? — Валерия заглянула в кухню и, не спрашивая, распахнула холодильник. — Слушай, а колбаса есть? Мы всё-таки с дороги.
Вы, наверное, сейчас думаете: почему она ничего не сказала? Почему не остановила их сразу? А я молчала. Потому что молчать двадцать три года подряд — это тоже навык. И я освоила его до совершенства.
Пока я смотрела на этот круг на столешнице, в голове вдруг поднялось всё разом. Не по порядку. Не цепочкой. Просто навалилось.
Новый год две тысячи двенадцатого у свекрови. Четырнадцать человек за столом. Я привезла два противня пирогов, а в половине пятого утра всё ещё домывала последнюю тарелку, потому что «у нас Евгения шустрая, она быстро». Остальные сидели перед телевизором. Андрей спал в кресле.
Мой сороковой день рождения. Три дня у плиты, двадцать гостей, стол накрыт сразу в двух комнатах. Валерия явилась с покупным тортом, а потом забрала его остатки с собой: «Вам же столько всё равно не съесть».
Поездка к морю в пятнадцатом году. Первые путёвки за восемь лет, с тех самых пор, как влезли в ипотеку. За два дня до отъезда у Светланы Павловны поднялось давление. Мы сдали билеты, потеряли половину стоимости, а я потом две недели возила ей морсы и таблетки. На третий день ей полегчало, и она спокойно отправилась на семидесятилетие к подруге Тамаре, потому что «Тамара обидится, если я не приеду».
Операция моей мамы в восемнадцатом. Из этой семьи мне не набрал никто. Ни один человек. Позвонила Марина с работы и приехала с пакетом апельсинов.
Дача. Шесть лет подряд я сажала, окучивала, полола, собирала, мыла банки, крутила крышки. А потом Валерия приезжала со своими на шашлыки, ходила по участку и вздыхала: «Как же у вас хорошо, прямо душа отдыхает». Уезжая, она забирала два ведра огурцов, потому что «у вас же пропадут».
Две тысячи двадцатый. Тогда свекровь ещё жила отдельно, к дочери она перебралась только три года назад, когда зрение стало совсем подводить. Ей нужно было то в поликлинику, то в аптеку, то опять к врачу. Ездила я. После работы, через весь город, с чужими рецептами в прозрачном файле. Однажды я попросила Валерию съездить вместо меня: у меня горел отчёт. Валерия ответила:
— Жень, ну ты же к ней и так постоянно ездишь. Тебе не привыкать.
Тебе не привыкать.
Самая честная фраза, которую я когда-либо слышала в этой семье.
И ведь если взять любую такую историю отдельно, она вроде бы даже на настоящую обиду не тянет. Ну тарелки помыла. Ну торт увезли. Ну огурцы забрали. Скажешь вслух — и сама себе покажешься мелочной, жадной, вредной. Только беда в том, что это не одна история. Их сотни. Тысячи.
— Жень, ну не молчи так, — сказала Валерия, отрезая себе ломоть колбасы. — Ты вообще как?
— Нормально. Валерия, Андрей в курсе, что вы приехали?
Она замерла всего на секунду. Но я эту секунду заметила.
— Конечно, в курсе. Я ему во вторник звонила.
— Во вторник?
— Ну да. Он сказал: приезжайте, там разберёмся.
Я вышла в коридор и набрала мужа. Ответил он только после четвёртого гудка. На заднем фоне что-то звякало и грохотало.
— Да, Жень.
— У меня дома твоя мама, твоя сестра, твой племянник и кот.
— А. Ну да.
— Что значит «ну да»? Ты знал об этом со вторника?
— Жень, а что я должен был сказать? Это моя мать и моя сестра. Их залило.
— Ты должен был сказать мне.
— Я забыл.
Вот на этом слове я опустилась прямо на тумбочку в прихожей.
Он ничего не забыл. Ни на минуту. Просто не захотел разговаривать. Со мной ведь неудобно: я начну спрашивать, где мы всех разместим, что делать с отпуском, сколько они пробудут, кто будет готовить, кто будет платить, кому придётся уступить. Придётся принимать решения. Кому-то отказывать. А если промолчать — всё сложится само. Они приедут, я открою дверь, достану чашки, сбегаю за курицей, а он вернётся из гаража уже в тихую, накормленную, устроенную квартиру.
Двадцать три года он возвращался в спокойный дом и, кажется, искренне верил, что этот покой появляется сам по себе.
— Андрей. Ты когда будешь?
— Да мы тут ещё часа два точно… Жень, ты их пока покорми, ладно? Мать, наверное, голодная.
— Она борщ привезла.
— Ну вот и замечательно! — с явным облегчением сказал он и отключился.
Из комнаты до меня донёсся голос Валерии:
— Матвея положим на диван в зале, он поздно приходит, пусть никого не будит. Мам, ты в спальню, там нормальная кровать. А я устроюсь на кресле-кровати в комнате Кристины.