— Кристина в ноябре приедет, — сказала я, заходя в комнату.
Валерия даже рукой махнула, будто это была мелочь, не заслуживающая разговора.
— Вот в ноябре и будем думать. До ноября ещё дожить надо.
Светлана Павловна уже устроилась в моём кресле возле окна. Книга, которую она взяла, лежала на подоконнике закрытой — нужная страница, конечно, потерялась. Рядом стояла чашка с недопитым кофе: напиток остыл, сверху затянулся мутной плёнкой.
— Евгения, вечером борщ подогрей, — распорядилась свекровь. — И сметаны купи. Я без сметаны борщ не ем.
И вот тогда я произнесла это. Не сорвалась, не повысила голос. Сказала ровно, почти буднично, и сама удивилась, насколько спокойно прозвучало:
— Нет.
Валерия повернулась ко мне.
— Что значит «нет»?
— Вы здесь не останетесь.
Тишина стала такой плотной, что слышно было, как где-то в стене щёлкнула труба. Матвей впервые за всё время оторвался от телефона и поднял на меня глаза.
— Жень, ты что? — Валерия натянуто улыбнулась, как улыбаются человеку, который ляпнул глупость и сейчас сам это поймёт. — Тебе плохо?
— Мне нормально. Но вы не будете жить у нас. Ни три недели, ни две. И Матвей тоже не останется.
— У нас же потоп!
— Комнаты у вас пострадали?
Валерия сбилась.
— Ну… комнаты нет. То есть целые. Но кухня и коридор…
— Значит, спать вам есть где.
— А готовить где?! Кухни нет!
— Есть микроволновка? Поставьте её на стол в комнате. Полтора месяца назад я кормила маму с гипсом, сидя рядом с табуреткой, и ничего, справилась.
— Мы тебе не чужие! — резко сказала Валерия.
— Не чужие, — кивнула я. — Поэтому я и говорю честно, а не придумываю, будто у нас ремонт или срочные обстоятельства.
Светлана Павловна медленно поднялась из моего кресла. Держалась за подлокотник так, словно без него не могла встать, хотя в свои семьдесят один она ходила бодрее меня.
— Я, кажется, не расслышала, — сказала она. — Мать мужа выставляют за дверь?
— Не за дверь, Светлана Павловна. Из моей квартиры. Это не одно и то же.
— Из твоей? — она выпрямилась, и голос у неё вдруг стал звонким, почти металлическим. — Из твоей, значит? А то, что я вам на эту квартиру деньги давала, уже не считается?
Я понимала, что этот аргумент рано или поздно появится. Просто не ожидала, что он прозвучит почти сразу.
— Восемьдесят тысяч гривен. В две тысячи седьмом. На первый взнос.
— Вот! Значит, помнишь!
— Помню. И ещё помню, что мы вам всё вернули. Полтора года откладывали и отдали двумя частями: в феврале и в августе две тысячи девятого. Я вам конверт на кухне передавала. Вы тогда ещё сказали, что мы могли не торопиться.
Свекровь растерялась, но быстро взяла себя в руки.
— Ну как это — вернули… Да, отдали. Но помощь-то была. Без меня вы бы вообще в ту ипотеку не сунулись.
— Была. И я вам за неё благодарна. Я это семнадцать лет повторяю.
— А теперь я, выходит, стала лишней?
— Вы не лишняя. Просто вы здесь не живёте.
Валерия опустилась на диван и всплеснула руками.
— Евгения, тебе что, правда места жалко? Вас двое в трёхкомнатной квартире. Двое! Комната Кристины пустует. Люди впятером в двушках живут и не устраивают трагедий.
— Мне не место жалко.
— Тогда что?
— Себя, — ответила я.
— Это как понимать?
— Так и понимать. Два месяца я существовала по будильнику: работа, потом мама, потом готовка, уборка, снова работа. Сегодня первый день, когда я никому ничего не должна. Первый нормальный день за два месяца. А вы вошли и забрали его у меня, даже не спросив.
— Мы спрашивали! — возмутилась Валерия. — Я Андрею во вторник звонила!
— Именно. Андрею.
Она открыла рот, но слов не нашла и снова его закрыла.
— Ну он же твой муж.
— Он мой муж. Но квартира — не только его. И моя суббота — тоже моя. И кастрюли, в которых я должна буду вам три недели варить, тоже мои. И руки, которыми я потом всё это буду мыть, мои.
— Господи, какие кастрюли… — пробормотала Светлана Павловна.
— Вот именно, — сказала я. — Для вас это «какие-то кастрюли». А я их двадцать три года мою.
— Тёть Жень, — неожиданно сказал Матвей, не выпуская телефон из рук, — я могу к Кириллу перебраться. Его мама не против.
— Матвей! — одновременно ахнули Валерия и Светлана Павловна.
Он пожал плечами.
— А что? Мне нормально.
Настоящего скандала так и не случилось. Не было крика, хлопанья дверями, проклятий. Было хуже — обиженное, тяжёлое молчание. Светлана Павловна смотрела на меня не зло, а с искренним недоумением, будто я отменила какой-то привычный закон, который действовал всю её жизнь.
— Я думала, мой сын женился на своей, — тихо сказала она. — А ты, оказывается, чужая.
Потом повернулась к Валерии:
— Валерия, собирайся. Нас здесь не ждут.
Сборы тянулись долго. С паузами, вздохами, демонстративным шуршанием пакетов. Валерия два раза повторила:
— Матвей, не торопись. Пусть Евгения посмотрит.
Матвей сложил свою коробку за две минуты и, кажется, был единственным человеком в квартире, кто искренне радовался происходящему.
— Кота поймай, — приказала ему Валерия.
Кота ловили минут семь. Он забился под мою кровать и выходить не собирался.
Уже у двери Валерия сказала мягче:
— Жень, ты всё-таки подумай. Вдруг ты сейчас на эмоциях.
— Я не на эмоциях.
— Ну смотри сама. Только знай: мы бы для тебя всё сделали.
Эта фраза почему-то особенно прочно застряла у меня в памяти. За двадцать три года у меня ни разу не возникло случая попросить их о чём-то серьёзном. Так что проверить её правдивость было невозможно.
Наконец дверь за ними закрылась.
Минут пять я стояла в коридоре и просто смотрела перед собой. Потом заставила себя пройти по квартире и оценить, что после них осталось.
Осталось немного, но достаточно. Две мокрые колеи от тележки тянулись через весь коридор. На столе белел круг от горячего. Кастрюлю с борщом они не забрали — Валерия бросила: «Нам его теперь ещё обратно тащить?» Под вешалкой валялись розовые тапочки с помпонами.