Ещё обнаружилась неплотно прикрытая дверца холодильника: Валерия доставала колбасу и, видимо, не довела дверцу до щелчка. От батона колбасы осталась аккуратная половина.
И книга лежала на подоконнике. Закрытая.
Я захлопнула холодильник, потом вымыла пол в коридоре. Белёсое пятно на столешнице трогать не стала: позже поискала в интернете, что с таким делают, там писали про шлифовку, лак и мастера, который берёт примерно пять тысяч гривен. В итоге я просто положила сверху салфетку.
Потом села за стол с давно остывшим кофе и так и просидела.
Андрей вернулся где-то в начале седьмого. Зашёл почти бесшумно. Ему, разумеется, уже успели всё пересказать. И не один раз.
— Жень…
— Что?
— Мама плачет.
— Ясно.
Он помялся на пороге кухни, будто не решался зайти дальше.
— Ну зачем ты так резко? Можно же было как-то мягче.
— Мягче — это как именно? «Светлана Павловна, не будете ли вы так любезны освободить моё кресло?»
— Жень, ну они же свои.
— Свои. И дальше что?
— Ну как что… Всего три недели. Потерпела бы как-нибудь. Неловко ведь получилось.
Я поставила чашку на стол очень осторожно, чтобы она не звякнула.
— Кому именно было неловко, Андрей?
— Ну… всем.
— Нет. Неловко было тебе. Во вторник тебе было неудобно сказать сестре: «Я сначала поговорю с женой». В среду тебе было неудобно сказать об этом мне. Сегодня утром тебе снова стало неудобно — и поэтому ты уехал в гараж на пять часов менять колодки, которые Вадим меняет за полчаса и почти вслепую. Тебе было неудобно, а расплачиваться этим неудобством почему-то должна была я. Как обычно.
— Ну ты уже совсем… «Как обычно».
— Именно как обычно, — сказала я. — Новый год двенадцатого года. Отпуск на море в пятнадцатом. Мой сороковой день рождения. Дача. Операция моей мамы. Продолжать список?
— Жень, ну ты чего это всё подняла? Это же давным-давно было.
— Давным-давно, а я помню даты. Подумай, почему.
Он ничего не ответил.
— А ты помнишь, что в октябре мы собирались в Ужгород?
— В какой Ужгород?
— Вот именно. Спасибо за ответ. Путёвки, Андрей. Мы выбирали их ещё в июле, и ты сам сказал: «Бери». Двенадцатое октября. Ты забыл об этом через три недели, а я до сих пор ношу эту бумажку в паспорте.
— И при чём тут сейчас Ужгород?
— При том, что если бы твоя мама с сестрой поселились у нас на три недели, я бы никуда не поехала. Отменила бы всё. Как всегда отменяю.
Он сел напротив и провёл ладонью по лбу.
— Я не думал, что для тебя это настолько…
— Не думал. Потому что я не говорила.
— Ну вот! Так почему не говорила?
— Потому что тебе было удобно, что я молчу. — Я придвинула к нему кастрюлю с борщом. — Знаешь, я даже не злюсь на тебя. Правда. Я просто устала быть удобной. Двадцать три года в этом доме всегда есть хлеб, твоя мама всегда сыта, а родственники не ругаются между собой. Ты решил, что всё это происходит само по себе. Но оно не происходит само. Это делаю я.
Он приоткрыл рот, потом закрыл. Впервые за много лет мой муж не нашёлся, что сказать. Обычно у него всегда были припасены фразы вроде «ты преувеличиваешь» или «давай не сейчас».
— И что теперь? — наконец спросил он. — Мама смертельно обиделась. Валерия названивает каждые десять минут.
— Так ответь ей.
— И что я должен сказать?
— Не знаю. Честно не знаю. Придумай сам.
— Жень, ну ты же умеешь…
— Умею, — кивнула я. — Двадцать три года умела. Больше не хочу.
Он ещё немного посидел молча. Потом поднялся, взял телефон и ушёл в комнату. Дверь прикрыл, но не до конца: она у нас всё равно сама отходит, петли давно пора менять, я об этом уже год говорю.
Слышно было всё.
— Валерия… Валерия, подожди… Да не в этом дело… Нет. Нет, Валерия. Я сказал — не в этот раз… Ну потому что… потому что она устала, вот почему. Она свою маму полтора месяца… Ну и что, что вы не знали? Вы ведь и не спрашивали… Валерия. Подожди, Валерия…
Говорил он плохо. Сбивчиво, с долгими паузами, бесконечными «ну» и тем виноватым тоном, каким взрослый мужчина разговаривает со старшей сестрой, если всю жизнь не решался сказать ей простое «нет». Я сидела на кухне и отчётливо понимала: он всё делает криво. Я бы за две минуты подобрала три такие фразы, после которых Валерия успокоилась бы и ещё решила, что сама всё правильно поняла.
Но я не пошла.
Я осталась сидеть за своим кухонным столом, в тех же домашних штанах, перед той же холодной чашкой, и не стала его выручать. И это оказалось куда тяжелее, чем сказать «нет» там, в коридоре.
Вернулся он минут через двадцать. Лицо красное, волосы взъерошены.
— Ну? — спросила я.
— Сказал, что поможем деньгами. Дадим около двенадцати тысяч гривен на потолок и обои, — буркнул он. — И сказал, что жить у нас они не будут. Теперь обиделись все.
— Значит, обиделись.
— Ты довольна?
Я задумалась на секунду.
— Нет. Мне мерзко. И я прекрасно понимаю, что ближайшие месяца три буду для всех «той, которая выставила свекровь на улицу». Мне это припомнят на дне рождения у Матвея, припомнят на Новый год, припомнят и через пять лет. Я не довольна, Андрей. Я просто больше не могу иначе.
Он постоял рядом. Потом подошёл, взял мою чашку и вылил холодный кофе в раковину. Молча достал турку и поставил её на плиту.
— Тебе с корицей? — спросил он, не оборачиваясь.
И вот тут я едва не расплакалась. Не из-за маминого перелома. Не из-за белого круга на столе. Не из-за слов «ты, оказывается, чужая». А из-за этого.
— С корицей.
Салфетку со стола я убрала. Пусть пятно будет на виду.
А тапочки с помпонами так и остались стоять под вешалкой — розовые, носками к двери. Я их не тронула.