— Тебе уже сорок пять! Радуйся, что я вообще домой возвращаюсь, — с раздражением бросил Андрей, одёргивая воротник новой голубой рубашки. — Другие в твоём возрасте за мужа вцепились бы обеими руками, а ты всё со своими вопросами.
Шестнадцатое мая, суббота. Андрей собирался ехать «помочь ребятам на даче». Я прекрасно понимала, что за ребята его там ждут. Одну из них звали Наталья, а дом её родителей находился в Верхних Садах. Муж был уверен, что я ни о Наталье, ни об этих Садах даже не догадываюсь.
Он вертелся перед зеркалом в прихожей, рассматривая себя сбоку и спереди. Голубая рубашка, купленная недавно, натягивалась на животе, а ворот с левой стороны упрямо торчал. У Андрея одно плечо всегда было чуть ниже другого — сантиметра на полтора. За двадцать два года брака я столько раз подгоняла под эту особенность его вещи, что он, кажется, давно решил: одежда обязана садиться на него безупречно сама по себе.
— Во сколько тебя ждать? — спросила я, сгребая с тумбочки аптечные чеки.
— Марина, только не начинай, — поморщился он. — Я ещё из квартиры не вышел, а ты уже допрос устроила.
— Мне просто понять нужно: ужин на двоих готовить или только на себя.
Он втянул живот, повернулся боком к зеркалу, зло дёрнул воротник и наконец посмотрел на меня.
Раньше после подобных слов я молча уходила на кухню. Делала вид, что занята кастрюлей, раковиной, тряпкой — чем угодно, лишь бы не продолжать. Но в тот раз осталась стоять в прихожей.
— В марте тебе пятьдесят исполнилось, Андрей, — сказала я ровно. — Я ведь не тычу тебе этим каждый раз, когда ты не можешь вспомнить, где лежат чистые носки. И воротник не мучай. Сам он ровнее не станет.
— Что?
— Ничего. Езжай. И не привязывай меня к ужину.
Дверью он хлопнул в семнадцать сорок. Я сначала посмотрела на часы, потом — на своё отражение в зеркале. У висков уже заметно серебрилась седина. За моей спиной, на крючке, висело платье, которое я сшила себе два года назад. Всё собиралась надеть, но подходящего случая так и не нашлось.
Ужин я всё равно разогрела. Для себя. В половине девятого по старой привычке достала вторую тарелку, несколько секунд подержала её в руках и поставила обратно. Обычная тарелка, ничего особенного. А пальцы после этого задрожали так сильно, что чай я пролила мимо кружки.
По профессии я швея. С девяносто девятого по две тысячи восьмой работала на фабрике: начинала помощницей, потом стала мотористкой четвёртого разряда на мужском ассортименте. Когда фабрику закрыли, Юлия уже подрастала. Тогда Андрей сказал: «Зачем тебе искать новую работу за копейки? Я справлюсь. Лучше домом займись».
Я согласилась. Семья же. Только потом, за следующие восемнадцать лет, оказалось, что дом — это не уютные четыре стены, а бесконечная мастерская, где у тебя нет ни обеденного перерыва, ни выходного, ни права закрыть дверь.
Я шила Юлии костюмы к утренникам, подгоняла Андрею пиджаки и брюки, меняла молнии на куртках, строчила маме ночные рубашки. Соседки иногда приносили шторы или штаны — я брала с них разве что за нитки. Андрей отрывал пуговицы так яростно, будто они нанесли ему личное оскорбление. А когда он прибавил одиннадцать килограммов, любимые брюки пришлось четыре раза «немного выпустить». К четвёртому разу ткани там почти не осталось, но виноватой всё равно выходила я: «Марина, ты неправильно меряешь».
На среднем пальце у меня давно образовалась плотная мозоль от иглы. Муж ни разу не поинтересовался, откуда она. Зато по одному взгляду мог определить, достаточно ли хорошо выглажена его рубашка.
С Натальей я впервые столкнулась пятого ноября прошлого года. Днём в дверь позвонила молодая женщина в светлом пальто и объяснила, что Андрей забыл дома два подписанных листа для совещания. Я провела её в кабинет. Она взяла бумаги со стола, вежливо поблагодарила, а уже в подъезде ответила на звонок:
— Андрей, забрала. Да, скоро буду.
Не «Андрей Петрович». Не «документы у меня». Просто Андрей. Тогда я ещё пыталась убедить себя, что это обычная рабочая фамильярность. Хотя уже давно замечала: телефон он кладёт экраном вниз, а после «командировок» от его вещей пахнет незнакомими женскими духами.
Через неделю Андрей оставил мобильный на кухонном столе и пошёл в душ. Экран вспыхнул от входящего сообщения: «В субботу в Садах будем одни. Не забудь ключ». Подпись — Наталья. Я не стала листать переписку, искать доказательства, копаться в его второй жизни. Этих нескольких слов оказалось более чем достаточно.
Сразу заговорить с ним я не смогла. С сентября я каждый день ездила к маме после тяжёлого инсульта. Она жила одна в соседнем квартале, почти не вставала, а каждое слово давалось ей огромным трудом. Днём на несколько часов приходила сиделка, всё остальное мы делили с Юлией. Андрей дважды отвёз нас в больницу и ещё прикрутил поручень в ванной. Потом сказал: «Марина, у меня работа. Это же твоя мама».
Вечерами я приезжала к маме, меняла постель, кормила её с ложечки и слушала, как она пытается подобрать самые простые слова. Иногда у неё получалось произнести только «Марина», но она всё равно хотела, чтобы я посидела рядом. После таких вечеров дома у меня не оставалось сил даже обсудить погоду, не говоря уже о скандалах и выяснении отношений.
А в январе я нащупала у себя уплотнение. Потом были обследование, биопсия и ожидание результата, которое тянулось бесконечно. Я никому не сказала. Тогда мне казалось: ещё одна плохая новость просто не поместится рядом со всеми остальными.
Двадцатого марта врач объяснила, что образование доброкачественное, нужно только наблюдаться. Я вышла на улицу, купила кофе за семьдесят две гривны и впервые за много месяцев села на лавочку без спешки. Просто сидела, держала стакан в руках и никуда не бежала.
В тот же вечер Андрей положил мне на гладильную доску три рубашки.
— Одну на завтра сделай обязательно. Голубую.
— Не сегодня, — ответила я.
Он удивлённо приподнял брови, но спорить не стал. Через три дня рубашки всё ещё лежали в корзине. Андрей решил погладить сам, подпалил край рукава, выругался и нашёл химчистку. Мне почему-то стало стыдно. Совершенно нелепое чувство, но я всё равно минут десять простояла с утюгом в руке. Потом выключила его и убрала в шкаф.
Двенадцатого апреля мне исполнилось сорок пять. Я привезла маме пирожки. Она коснулась моей ладони и, старательно выговаривая каждое слово, произнесла:
— Марина. Не извиняйся.
Я улыбнулась:
— Мам, да за что?
Она только покачала головой.
Через шесть дней мамы не стало. Перед прощанием я всю ночь подгоняла по её фигуре тёмно-синее платье, стараясь сделать всё так, как сделала бы для самого дорогого человека.