Но мои руки, прежде такие уверенные и точные, в ту ночь будто перестали слушаться: строчка всё время уходила в сторону.
После похорон Андрей примерно неделю держался почти образцово. Сам приносил хлеб, интересовался, ела ли я, пару раз даже без напоминаний вымыл за собой тарелки. А затем всё вернулось на прежнее место: снова возникли какие-то «неотложные дела» по субботам и воскресеньям. И вот — шестнадцатое мая, голубая рубашка, отражение в зеркале и его брошенное через плечо: «радуйся».
В воскресенье он появился дома уже после десяти вечера. От куртки тянуло дымом костра и чужим дорогим ароматом. На кухне горела только маленькая лампа, под ней одиноко стояла моя пустая чашка.
— А ужин? — спросил он, открывая холодильник.
— В кастрюле, — ответила я. — Захочешь — разогреешь.
— Ты что, всё ещё дуешься из-за вчерашнего? Марина, не устраивай драму из-за одной фразы. Я весь день на ногах, приезжаю домой и даже нормально поесть не могу.
Я положила иглу на стол. Перешивала рукав старой блузки — хотела привести её в порядок для собеседования, хотя ещё даже не представляла, куда именно пойду.
— Вчера ты сказал, что мне надо радоваться твоему возвращению, — произнесла я. — Я подумала. И поняла, что радоваться тут нечему.
Он усмехнулся, но смех получился сухим и коротким.
— Ну и что теперь? Разводиться побежишь? Ты хоть представляешь, сколько стоят продукты, которые лежат в этом холодильнике?
— В прошлом месяце вышло примерно одиннадцать тысяч гривен. Я все чеки оставляю. Но сейчас дело не в еде. Ты ездишь к Наталье. В Верхние Озёра. И я больше не собираюсь изображать, будто ничего не понимаю.
Андрей замер и долго смотрел на меня. Потом медленно захлопнул дверцу холодильника.
— Ты рылась в моём телефоне?
— Один раз сообщение высветилось само. А раньше Наталья заходила за двумя листами для твоего совещания. Она не виновата, что назвала тебя Андреем так, как называют близкого человека.
— Ты всё перевернула. Мы вместе работаем. Иногда приходится выезжать за город по деловым вопросам.
— Прекрасно. Тогда набери её сейчас, при мне, и спроси, какие именно рабочие вопросы вы решаете по субботам в доме её родителей.
Телефон он так и не вынул. Вместо этого сел за стол и провёл ладонями по лицу.
— Послушай, Марина. У нас с тобой уже давно всё по кругу. Я прихожу домой — а ты то у матери, то с Юлией, то за своими тряпками. Два года я возвращаюсь сюда и понимаю, что поговорить мне не с кем. А там меня хотя бы слышат.
— Значит, два года назад и надо было говорить со мной. А не теперь, когда я сама задала вопрос.
— И чего ты хочешь? Чтобы я ушёл? Квартира, между прочим, не только твоя. Половину я оплачивал из своей зарплаты. И если ты решила показать характер, попробуй сначала прожить хотя бы месяц без моих денег.
Он говорил ровно, почти официально. Наверное, таким же голосом выбивал скидки у поставщиков. И самое обидное — мне нечего было поставить против его слов. Восемнадцать лет без постоянной работы, в кошельке — несколько тысяч гривен, впереди коммуналка, продукты и полная неизвестность.
— Я не прошу тебя съезжать сегодня, — сказала я. — Но готовить тебе, гладить рубашки и ждать по ночам я больше не буду. За квартиру отвечаем вместе. А что делать с нашим браком, решим отдельно.
— До первого пустого холодильника, — бросил он и ушёл в спальню.
Первого июня привычного перевода на продукты от него не было. Коммунальные платежи он оплатил, но сразу предупредил: дальше будем делить всё поровну. А когда я спросила о деньгах, прислал короткое сообщение: «Ты же хотела самостоятельности».
Я сидела с листком бумаги и считала расходы. Переносила покупки, вычёркивала лишнее, доставала из морозилки последние запасы. Моих сбережений хватило бы недели на две — не дольше. В какой-то момент я уже почти набрала Андрея, чтобы сказать: «Ладно, пусть всё будет как раньше».
Но за несколько дней до этого, двадцать седьмого мая, у нас с Юлией случился разговор, после которого вернуться назад я уже не могла.
Мы разбирали вещи в маминой квартире. Юлия листала старый блокнот и вдруг достала оттуда сложенный листок. На нём маминым прежним, ещё твёрдым почерком было написано: «Марина. Живи».
— Я только что нашла, — сказала дочь и положила записку рядом с чашкой. — Мам, мне нужно тебе ещё кое-что сказать. Про папу. Я видела его с женщиной в «Кофеине» в марте позапрошлого года. Светка тогда дёрнула меня за рукав, чтобы я посмотрела. Они целовались. А я промолчала.
По спине прошёл холод. Не из-за того, что она сказала, — я уже знала правду. Страшнее было другое: моя девятнадцатилетняя дочь два года носила это в себе одна.
— Почему ты мне тогда не рассказала, Юль?
— У бабушки тогда давление скакало, я выпускной класс заканчивала. Потом ты всё время металась между домом и больницей. Я решила, что лучше тебя не добивать. Ты ведь сама всегда так делаешь: тебе плохо, а ты всем говоришь, что всё нормально.
Я хотела возразить. Хотела сказать, что нельзя за другого человека решать, какую правду он выдержит. Но слова застряли. Потому что именно этому я её и научила — молчать, терпеть, не тревожить других.
— Ты права, — тихо сказала я. — Только давай больше не будем так жить. Если у тебя что-то случится, говори мне. Даже если будешь думать, что я расстроюсь.
Юлия обняла меня так крепко, насколько позволял уже заметный живот. Она ждала ребёнка, а шестого июня у них с Денисом должна была быть свадьба. Оставалось всего десять дней.
— Ты моё платье дошила? — спросила она, шмыгнув носом.
— Ещё вчера. Завтра последняя примерка. И, пожалуйста, никаких твоих булочек перед ней, иначе мне снова придётся выпускать боковые швы.
— Мам! Я беременная, а не манекен!
Мы обе рассмеялись. Я аккуратно сложила мамину записку и убрала в карман. Тогда я вдруг ясно поняла: моя дочь не обязана наследовать мои правила молчания. И я не обязана доказывать ей, что эти правила помогают выжить.
Утром первого июня я поехала в ателье «Силуэт» на улице Грушевского. В автобусе трижды доставала из сумки диплом мотористки, будто проверяла, не исчез ли он. От волнения вышла на остановку раньше нужной и потом почти бежала, боясь опоздать.
Заведующая, Галина Павловна, слушала меня без особого воодушевления.
— Восемнадцать лет дома? — переспросила она. — Сейчас и ткани другие, и машины другие. Оверлок современный. Клиенты хотят, чтобы заказ был готов ещё вчера. Справитесь?
— Машину освою, — ответила я. — Дайте любую вещь, я покажу, как вижу посадку.
Галина Павловна несколько секунд изучала меня, потом молча поднялась и вышла в подсобку. Через минуту она вернулась, держа в руках женское платье.