Платье оказалось из тех, что требуют не силы, а точного глаза: клиентка хотела убрать лишнее по боковым швам и немного подправить линию плеча. Я попросила у Галины Павловны мелок, булавки, сантиметровую ленту и сорок минут тишины. Когда закончила, она внимательно осмотрела работу: провела пальцами по строчкам, вывернула платье, проверила подкладку, чуть потянула ткань в проблемных местах.
— Возьму на полставки, — наконец сказала она. — Семь тысяч двести гривен в месяц. Для начала — испытательный срок. И ещё: клиентам не обещайте чудес, даже если они очень настаивают.
Я кивнула. С первой же молнией на юбке, между прочим, вышла неприятность: лапка у машины была непривычная, и я испортила застёжку. Новую пришлось оплачивать самой. Галина Павловна не стала повышать голос, только усмехнулась:
— Зато теперь быстрее подружитесь с нашим оборудованием.
Вечером Андрей заметил на моём пакете бирку ателье.
— Ты это всерьёз? — спросил он так, будто я объявила о чём-то постыдном. — За семь тысяч двести гривен будешь чужим людям штаны подшивать? Лучше бы дома прибралась. В ванной нитки повсюду.
— Нитки соберу, — спокойно ответила я. — И работать всё равно буду.
И впервые за много лет не стала доказывать, зачем мне это нужно.
Шестого июня, на свадьбе Юлии, Андрей поднялся с бокалом и произнёс красивую речь о крепком доме, взаимной поддержке и семейной надёжности. Говорил он ровно, уверенно, с теми самыми паузами, которые всегда производили впечатление на гостей. Ему хлопали. Юлия стояла рядом с Денисом в платье, которое я шила ей из мягкого молочного шифона. Работу я начала ещё в феврале, потом несколько раз меняла посадку: живот рос, и выкройка требовала всё новых поправок. А утром перед росписью пришлось срочно отпускать пояс — будущая мама вдруг решила, что два пирожных подряд ей точно не повредят.
Когда молодые ушли фотографироваться, Андрей перехватил меня у дверей банкетного зала.
— После свадьбы с ателье заканчивай, — сказал он негромко, но так, будто решение уже принято. — Ты себе доказала, что можешь устроиться. Хватит. Осенью ребёнок родится, помогать надо будет. Денис целыми днями на шиномонтаже, Юлия одна не вытянет.
— Юлия с Денисом сами скажут, какая помощь им нужна, — ответила я. — Я не записывалась в их семью няней без спроса.
Он даже растерялся.
— Ты себя слышишь? Ещё недавно на всё соглашалась, а теперь у тебя на каждое слово возражение. Кто тебе там мозги промывает?
— Никто, — сказала я. — Просто я начала ими пользоваться.
Из-за его плеча появилась Юлия, придерживая длинный подол.
— Мам, меня фотограф ждёт. И пап, если вы сейчас решаете, как мне жить после родов, то я тоже хочу присутствовать. Помощь мне понадобится, но мама не обязана увольняться ради моих пелёнок. Денис уже договорился о двух выходных в неделю, а я не собираюсь садиться вам на шею.
Андрей отступил на шаг, поднял ладони:
— Всё, понял. Не вмешиваюсь.
Но за столом он потом почти молчал. Позже я заметила, как он сам пытается поправить манжету: там снова полезла нитка, которую я зашивала ещё в марте.
После свадьбы Юлия и Денис вернулись в свою съёмную однокомнатную квартиру — она была через два двора от нашего дома. Иногда Юлия заходила ко мне с контейнером горячего ужина и каждый раз говорила:
— Это Денис переборщил, слишком много наварил.
Я делала вид, что верю. Принимать заботу, оказывается, тоже надо было учиться.
Пятнадцатого июня мне выдали первый аванс — две тысячи восемьсот гривен. На эти деньги я купила продукты и впервые за очень долгое время у кассы не подсчитывала в голове, как потом буду оправдываться перед мужем за каждую позицию в чеке.
К концу июня у меня появилась первая постоянная заказчица — Лариса Павловна, учительница на пенсии. Она принесла мужскую рубашку с протёртым воротником.
— Жалко выбрасывать, — сказала она. — Муж в ней двадцать лет на родительские собрания ходил. Сумеете что-нибудь придумать?
Я разложила рубашку на столе, внимательно посмотрела ткань и объяснила, где воротник можно развернуть изнанкой наружу, а куда лучше поставить новую прокладку. Лариса Павловна слушала не перебивая, не торопила, а за готовую работу заплатила строго по прейскуранту. Через несколько дней она привела ещё двух знакомых.
Андрей дома по-прежнему появлялся то через день, то через два. Ел то, что покупал сам, развешивал свои вещи на сушилке и будто ждал, когда я устану и сдамся. Временами он становился почти ласковым: спрашивал про Юлию, приносил мне персики — он знал, что я их люблю. Но стоило завести разговор о том, как мы будем жить дальше, он сразу отводил глаза:
— Давай не сегодня. Неделя тяжёлая.
Десятого июля он пришёл раньше обычного. Я сидела у окна за машинкой и подгоняла клиентке жакет. Андрей положил передо мной голубую рубашку — ту самую, майскую. На манжете не хватало пуговицы.
— Пришей, — сказал он. — Завтра утром встреча. Я постирал, тут делов на пять минут.
Я подняла на него глаза.
— Иголки и нитки в коробке. Если не найдёшь, в соседнем доме мастерская, там помогут.
— Ты сейчас издеваешься? — Он постучал пальцем по столу. — Чужим людям за деньги можешь полдня возиться с каждой тряпкой, а мужу пуговицу пришить не в состоянии?
— В состоянии, — ответила я. — Но не буду. Мы уже это обсуждали.
Он резким движением потянул рубашку со стола и зацепил тканью мои новые портновские ножницы. Они упали на пол с таким металлическим звоном, что мы оба на секунду замолчали. Андрей наклонился, поднял их и аккуратно положил возле машинки. Раньше он бы даже не заметил, что что-то уронил.
— Значит, решила, что и без меня проживёшь? — спросил он уже тише. — Только запомни: квартира общая. Захочу — буду здесь жить. И тебе придётся со мной считаться.
— Считаться придётся нам обоим, — сказала я. — Я не меняю замки и не запрещаю тебе приходить. Но прежней семьи и общей кровати больше нет. Я собираю документы на развод. А по квартире будем договариваться отдельно.
Он смотрел на меня так, будто я говорю на чужом языке.
— Ты не понимаешь, во что ввязываешься.
— Возможно, не до конца, — ответила я. — Зато впервые не делаю вид, что меня устраивает то, что происходит.
Некоторое время он молча разглядывал рубашку. Потом спросил, не могу ли я хотя бы поставить ужин. Я сказала, что суп в холодильнике, а плита исправна.
В субботу, одиннадцатого июля, Андрей уехал с двумя сумками. Ключи он оставил у себя — квартира и правда была общей. А я впервые за много лет села завтракать и не прислушивалась к каждому шороху в коридоре, ожидая, повернётся ли в замке ключ.
Легче сразу не стало. Я считала каждую гривну, бралась за дополнительные заказы, а вечерами уставала так, что засыпала прямо с сантиметровой лентой на плече. Дважды я уже тянулась к телефону, чтобы набрать Андрея, и оба раза понимала: не потому, что люблю.