а из-за тревоги: как оплачивать счета, что будет дальше и справлюсь ли я одна. Каждый раз вместо звонка я открывала тетрадь с заказами. Страницы в ней понемногу заполнялись новыми фамилиями.
Четырнадцатого августа в ателье появилась Наталья.
Я сразу её узнала. Волосы были уложены в такое же ровное каре, только вместо прежнего пальто на ней был светлый льняной жакет. В руках она держала мужскую рубашку голубого цвета. Увидев меня, она замерла почти на самом пороге.
— Извините, — неуверенно произнесла Наталья. — Андрей сказал, что вы сможете немного исправить посадку в плечах. Я ему говорила, что лучше сюда не приходить, но он уверял, что вы не будете против. Сказал, что у вас теперь всё спокойно.
Я даже не протянула руку за рубашкой. После того майского разговора Андрей каким-то образом нашёл химчистку, купил себе набор иголок и наконец-то разобрался, как работает стиральная машина. Но новую границу он всё равно решил проверить по-старому — не сам, а через другого человека.
— Мы живём отдельно, — ответила я. — Это правда. А вот что я согласилась заниматься его вещами — это он уже сам придумал. Если хотите оформить заказ, у нас есть другие мастера. Но лично я за эту рубашку не возьмусь.
Наталья медленно сложила ткань пополам.
— Он говорил, что вы уже давно существовали как соседи. Ещё до того, как мы познакомились. И что вам безразлично. Когда я приходила за документами, мне казалось, что просто неловко вас беспокоить. А потом он сказал, будто вы обо всём знаете.
— Знаю, — сказала я. — Только знание не делает меня равнодушной. И соседями мы тогда не были.
Она опустила взгляд на рубашку и принялась крутить пальцами пластиковую пуговицу.
— Понятно, — тихо сказала Наталья. — Значит, и мне он рассказывал не всё.
Я молчала, ожидая, что она добавит ещё что-нибудь. Но Наталья не стала просить прощения, не начала объясняться и искать себе оправданий. Она лишь спросила, где поблизости есть мастерская, в которой берутся за мужские сорочки. Я подсказала: пройти два квартала, вход напротив аптеки. Наталья поблагодарила меня и ушла.
Никакого чувства победы у меня не появилось. Не было ни злорадства, ни облегчения. Хотелось только закрыть дверь, присесть где-нибудь в углу и несколько минут побыть в полной тишине.
В тот же вечер Андрей позвонил раздражённый:
— Зачем ты Наталью выставила виноватой? Она просто попросила обычную услугу.
— Я её не выставляла, — спокойно ответила я. — Я сказала, что не обещала шить и переделывать твои рубашки. И заодно уточнила, что в ноябре мы с тобой были мужем и женой, а не соседями. Кстати, если тебе понадобится работа мастера, звони в ателье сам. Там есть прайс.
Он тут же отключился. Минут через тридцать пришло сообщение: «Не ожидал от тебя такого». Я посмотрела на экран и просто убрала звук.
К концу августа они с Натальей расстались. Узнала я об этом не от знакомых и не из случайных разговоров. Андрей сам позвонил второго сентября, рано утром. Голос у него был непривычно глухой.
— Марина, Наталья ушла. Сказала, что устала разбираться, где я говорю правду, а где нет. Я сам всё испортил. Может, нам стоит поговорить? Я бы вернулся домой.
Когда-то я, наверное, именно этого и ждала бы. Он просит, а я решаю, открыть ли ему дверь снова. Но, слушая его, я вдруг подумала не о свадьбе, не о прожитых вместе годах и даже не о том, как много у нас было общего. Перед глазами почему-то встали пятничные вечера в ателье, где никто не сердится, если я задерживаюсь и позже всех гашу свет.
— О дочери поговорим, — сказала я. — Юлия вот-вот родит, ей будет нужна помощь. Ты скоро станешь дедушкой. А насчёт нас двоих — нет, Андрей. Я уже подала заявление на развод. Всё остальное решим спокойно: без истерик, без обвинений и без недосказанности.
— Ты же понимаешь, одной тебе будет тяжело?
— Понимаю. Мне и сейчас нелегко. Но возвращать тебя только потому, что тебе самому стало неудобно, я не собираюсь.
На этот раз Андрей спорить не стал.
Девятого сентября, ровно в шесть утра, Юлия родила девочку. Вес — три килограмма двести сорок граммов, рост — пятьдесят один сантиметр. Денис звонил мне прямо из коридора роддома и от волнения трижды перепутал, сколько в малышке сантиметров. Потом сам же так рассмеялся, что медсестра попросила его не будить весь этаж.
Внучку назвали Верой. В честь моей мамы.
Андрей купил коляску. Они с Денисом выбирали её почти час, спорили о колёсах, ручке и складывании, будто покупали не детскую коляску, а космический аппарат. На выписке Андрей неловко держал маленький свёрток и явно не понимал, куда деть руки. Я смотрела на них и думала только об одном: хорошо, что Юлии не приходится выбирать между матерью и отцом. Мы с Андреем уже не были супругами в прежнем смысле, но дедушкой он от этого быть не перестал.
Осенью я окончательно перешла в ателье на полную ставку. Зарплата выходила около тринадцати тысяч гривен. Плюс несколько домашних заказов, которые я брала по вечерам. Это не были огромные деньги, и квартирный вопрос всё ещё висел в воздухе: жильё оставалось общим, разговоры о разделе только предстояли. Зато у меня появилась понятная опора — работа, заработок, люди, готовые платить за мои руки и умение. И ещё у меня впервые за долгое время было право самой решать, каким будет моё воскресенье.
Одиннадцатого октября я достала из шкафа отрез вишнёвого крепдешина. Мама купила эту ткань ещё в тысяча девятьсот восемьдесят девятом и хранила её между чистыми простынями. Всё собиралась сшить себе нарядное платье: то к празднику, то к отпуску, то просто для настроения. Но подходящий момент так и не наступил. Ткань пролежала тридцать семь лет.
Я разложила крепдешин на столе, долго смотрела, как лучше расположить рисунок, потом сняла мерки и раскроила платье для себя. Сделала небольшой отложной воротник и потайную застёжку. После раскроя осталось чуть больше полуметра ткани — как раз хватит Вере на маленькое праздничное платьице, когда она немного подрастёт.
Вечером зашли Юлия с Денисом. Денис нёс переноску с внучкой и никак не мог нормально развернуться в прихожей, чтобы не задеть стену. Юлия спорила с ним, в какую сторону удобнее повернуть ручку. Я услышала их голоса из комнаты, улыбнулась и надела готовое платье.
— Мам, ты это себе сшила? — спросила Юлия, едва увидев меня. — Стой, никуда не уходи, я тебя сейчас сфотографирую. Папа за двадцать лет так и не сделал ни одного твоего нормального снимка.
— Юль, давай не будем сейчас приплетать папу, — сказала я. — Лучше снимай у окна, там свет удачнее. Только я волосы поправлю.
По дороге к окну я задержалась у старого зеркала в прихожей. Того самого, перед которым шестнадцатого мая Андрей долго расправлял на себе голубую рубашку и объяснял мне, как именно я должна радоваться его возвращению.
Я остановилась, посмотрела на своё отражение и аккуратно поправила воротник.