Он поморщился так, будто бумага была чем-то неприятным, и двумя пальцами отодвинул лист в сторону, даже не удостоив взглядом строку с ценой.
— Марина, я вкладываюсь только в то, что имеет ясный смысл и отдачу, — сухо произнес он, неторопливо плеснув себе в бокал коньяка. — А ваши карандашные каракули — это не будущая профессия, а детская прихоть. Недаром говорят: художник — от слова «худо». Нравится рисовать — рисуйте дома, в альбоме. Бумага пока еще стоит копейки. А лучше бы на лето устроились кассирами в супермаркет, белоручки. Хоть поняли бы, как пахнут настоящие деньги.
Он не произнес вслух: «вот как Кирилл или Вера», но эта невысказанная фраза все равно опустилась между ними тяжело и глухо, словно ржавое лезвие топора.
И все же главным топливом для его нарастающей подозрительности была Раиса Сергеевна. Мать Дениса обладала редким талантом отравлять воздух не криком, а почти изысканно. Она никогда не устраивала базарных сцен, не срывалась на прямые оскорбления и не повышала голос до визга. Ее оружием служили томные вздохи, многозначительные паузы и фразы, сказанные будто между прочим, но попадавшие точно в больное место.
На одном из последних семейных ужинов она с нарочитой задумчивостью рассматривала старые фотографии. Добравшись до снимка близняшек, Раиса Сергеевна задержала на нем взгляд, покачала головой и протянула певуче, словно делилась безобидным наблюдением:
— Все-таки природа — удивительная штука. Мы с Денисом люди простые по крови: крепкие, темноволосые, земные. А девочки у нас… будто с другой ветви упали. Тоненькие, рыжеватые, прозрачные какие-то, прямо фарфоровые. Наталья, голубушка, а у вас в поликлинике главный врач случайно не рыжий? — Она обвела сидевших за столом гостей ясным, почти детским взглядом и тут же засмеялась приторно-мягко. — Да шучу я, шучу! Просто поражаюсь, как причудливо генетика карты раскладывает.
За столом повисла тягостная тишина. Гости поспешно уткнулись в тарелки, делая вид, что заняты салатами и приборами. Денис при посторонних сдержался и скандала не закатил, но Наталья успела заметить, как у него потемнел взгляд, налившись злостью.
Впрочем, корень его поведения был вовсе не в материнских намеках. Денис мерил людей по себе. Он и сам раз в несколько месяцев исчезал в так называемые командировки, аккуратно и безупречно прикрывая свои связи на стороне.
Запасной телефон лежал в бардачке внедорожника. Надежные деловые партнеры при необходимости подтверждали любое его алиби. После возвращения он привозил жене дорогие букеты — как плату за молчание судьбы и за собственное спокойствие. Его рассуждение было простым и жестоким: если он годами умудрялся жить на два фронта так, что Наталья ни о чем не догадывалась, значит, и она шестнадцать лет назад могла провернуть нечто подобное с такой же легкостью.
Для Натальи последней чертой стал не тот семейный ужин и не очередной ядовитый выпад свекрови. Все случилось в самый обычный вторничный вечер. Она вернулась домой после изматывающего дежурства в поликлинике и, едва переступив порог, услышала из ванной странный шорох.
Марина сидела на холодной плитке прямо у стены. В одной руке у нее был ярко-оранжевый маркер, которым она с ожесточенной методичностью перечеркивала свои лучшие архитектурные эскизы. Рядом, на кафеле, поблескивал канцелярский нож.
— Марина, что ты творишь?! — Наталья бросилась к дочери и осторожно, но крепко перехватила ее тонкое запястье.
— А зачем это все, мам? — ровным, почти пустым голосом спросила девочка, выпуская нож из пальцев. — Они никому не нужны. Как и мы отцу. Для него мы тоже неудачная партия. Брак. Неликвид.
— Не смей так говорить, моя хорошая, — торопливо зашептала Наталья, чувствуя, как внутри поднимается паника. — Папа просто очень устает. У него тяжелый бизнес, кредиты, постоянное напряжение. Он не понимает вашего тонкого мира, вашего искусства…
Она сама слышала, как жалко звучат эти привычные фразы. Десятилетиями она замазывала ими трещины в браке, словно штукатуркой, надеясь, что если повторять достаточно уверенно, дом не рухнет.
— Не унижай нас этой ложью! — Маринин голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Он смотрит на нас так, будто мы чужие. Будто мы ошибка, которую ему подсунули. Бабушка Раиса вчера на кухне сказала Кириллу, что мы «непонятно в кого уродились». Зачем ты заставляешь нас изображать эту картонную идеальную семью? Кого ты пытаешься обмануть, мам? Нас? Себя? Или его?
Именно тогда, сидя на полу в ванной рядом с дочерью, Наталья ясно поняла страшную и уже необратимую вещь: ее хваленое терпение, ее женская мудрость и вечная жертва ради фразы «у детей должен быть родной отец» день за днем перемалывали ее дочерей изнутри.