— Виктория, дорогая, ты ведь сегодня у нас вроде как главный меценат всего праздника? Закрой за Марину ресторан, ты же человек свой, родной, прояви щедрость, — звонко, с неподдельным восторгом объявила свекровь, без труда перекрикивая шум банкетного зала.
Для убедительности она постучала вилкой по тонкому хрустальному бокалу, и вся наша многочисленная, увлеченно жующая родня тут же повернула головы в мою сторону. Я сначала посмотрела на официанта, который с вежливой невозмутимостью держал кожаную папку со счетом, потом перевела взгляд на свекровь и максимально спокойно произнесла:
— Галина Викторовна, вы меня, случайно, с государственным банком не спутали? Работать бесплатно никто не обязан, а закрывать чужие счета я сегодня точно не планировала.
У Галины Викторовны был редкий дар: распоряжаться чужими деньгами она умела так уверенно и величаво, словно сама выпускала их пачками где-нибудь в подвале своей дачи. В прошлом эта женщина руководила большим торговым отделом и привыкла отдавать распоряжения голосом, после которого спорить хотелось только мысленно. Теперь же с той же железной настойчивостью она пыталась командовать уже моей жизнью, моими нервами и моим кошельком. Во главе стола свекровь сидела с видом победительницы, только что провернувшей невероятно выгодную сделку.
Мой муж Андрей, услышав мамину фразу, по привычке сразу втянул голову в плечи. В семейных конфликтах его позвоночник будто мгновенно забывал, что вообще-то должен держать человека прямо.
— Вика, ну заплати, пожалуйста, мама просто неловко пошутила, — почти шепотом пробормотал он, комкая пальцами край белоснежной салфетки. — Не надо устраивать спектакль при всех, дома нормально поговорим и все решим.
— Андрей, шутка — это когда смешно всем участникам. А когда веселятся только твоя мама и твоя сестра, а платить почему-то должна я, это называется не юмором, а самой обычной наглостью, — ровно ответила я, даже не повышая голоса.
Именинница Марина, тридцатидвухлетняя барышня, которая уже пятый год подряд пыталась «найти себя» в сфере красоты и никак не находила ничего, кроме новых курсов и чужого терпения, обиженно заерзала на стуле. Ее надутые губы в этот момент подозрительно напоминали большую резиновую присоску.
— Виктория, как тебе вообще не стыдно портить мне юбилей! — протянула золовка капризным тоном, нарочито хлопая длинными ресницами. — У тебя приличная зарплата старшего кассира, через твои руки каждый день проходят огромные суммы. Раз в год могла бы и сделать для меня широкий жест.