— Мам, нам надо только до десяти, самое позднее, — Андрей уже вкатывал коляску в прихожую, словно вопрос был решён заранее. — У Валерии важная встреча, мне отчёт закрывать. Вы же всё равно свободны?
Матвей спал, поджав к груди маленькие кулачки. Было ровно четыре.
— Нет, — ответила Наталья. — Я занята.
Андрей будто не сразу понял.
— Что?
— Говорю, занята. Мы с отцом уходим. У нас свои планы.
У Натальи давно появилась собственная теория: старость приходит не тогда, когда оформляют пенсию, а в тот день, когда впервые слышишь это привычное «мам, выручи». Эта мысль окончательно сложилась в ноябре. Тогда она стояла у окна с внуком на руках, прижимая его к плечу; левая рука уже онемела, за стеклом сыпался мокрый снег, а в квартире смешивались запахи детского крема и стирального порошка.
Теперь звонок в дверь она чувствовала всем телом. Сначала неприятный холод пробегал между лопатками. Потом ладони делались мягкими, будто чужими. И только после этого Наталья шла открывать, хотя заранее знала, кого увидит.
На площадке обычно стояли коляска с Матвеем и Андрей с выражением человека, который не просит помощи, а просто ставит в известность. «Мы буквально на пару часов, мам. Валерии нужно в салон, а мне в офис заехать».
Пара часов. Наталья даже завела отдельную тетрадь. Тридцать первое октября: «пара часов» растянулась до позднего вечера. Суббота: те же «пара часов» закончились ночёвкой. Заберут утром — молодым ведь хотелось выспаться и немного побыть вдвоём, это же так естественно.
Самое страшное было в другом: Наталья ни разу не сказала твёрдого «нет». Она молча вынимала Матвея из коляски, колёса уезжали обратно к лифту, дверь захлопывалась, и квартира снова наполнялась не её жизнью.
Однажды за ужином Сергей негромко спросил:
— Наташ, ты когда вообще спала по-человечески? Не кусками, не между кормлениями, а нормально?
Она промолчала. Просто поднялась и подошла к окну. За стеклом тянулся обычный серый вечер.
А ведь начиналось всё с любви — громкой, почти ослепляющей.
Андрей привёл Валерию в феврале. Ему тогда шёл двадцать второй год, ей — двадцать первый. Длинноногая девушка с тёмными, вишнёвыми глазами казалась задумчивой и немного отстранённой. Говорила она с паузами, будто нужные слова висели где-то под потолком, и их приходилось доставать. Мечтала писать романы, а на психолога поступала лишь потому, что так решили родители.
Наталья смотрела на неё и думала: воздушная. Не глупая — именно воздушная. Бывают такие люди: будто живут чуть в стороне от собственной судьбы.