И сейчас Оленька сделала именно это. Всё по инструкции, шаг за шагом. Марьяна, явившаяся с привычной порцией недовольства, оказалась за порогом. Справедливость будто бы восторжествовала. Оленька была абсолютно уверена в своей правоте. Вина Марьяна выглядела очевидной, подтвержденной и даже разобранной по пунктам в кабинете Полина.
Должно было стать легче. Но вместо облегчения в груди застыл плотный, холодный ком.
Оленька замерла в притихшей прихожей. За дверью тоже стояла странная тишина: не гудел лифт, не раздавались шаги по бетонной лестнице. Поддавшись вязкому, необъяснимому беспокойству, она приникла к дверному глазку.
В выпуклой, искажённой линзе она разглядела её. Марьяна никуда не ушла. Она тяжело опустилась прямо на грязные, холодные ступени пролёта. Старое пальто, давно вышедшее из моды, сбилось на плечах. Узловатые пальцы судорожно сжимали нелепую хозяйственную сумку. Похоже, она плакала — плечи её мелко и жалко подрагивали.
В сознании Оленька тут же зазвучал ровный, выученный голос Полина:
«Держи границу. Это демонстрация. Она знает, что ты смотришь в глазок. Типичная манипуляция, рассчитанная на чувство вины. Не поддавайся».
Оленька до скрежета стиснула зубы и приказала себе не поворачивать ручку. Нельзя. Стоит открыть — всё вернётся на круги своя.
Спустя несколько минут Марьяна, опираясь ладонью о стену, медленно поднялась. Поправила шапку и, шаркая, начала спускаться вниз. Сгорбленная фигура исчезла из поля зрения. Внизу глухо хлопнула тяжёлая подъездная дверь. Всё. Ушла.
Оленька шумно выдохнула, отступила от двери и направилась на кухню. Налила себе полный стакан ледяной воды и выпила одним глотком. Обещанное чувство триумфа так и не пришло. Её взгляд рассеянно скользнул по столешнице и остановился.
Возле плиты лежали очки с толстыми линзами. Одна дужка была неловко перемотана изолентой. Марьяна сняла их, когда собралась вымыть плиту, и забыла вернуть в сумку.
У Оленька перехватило дыхание. Без этих очков Марьяна не сможет разглядеть даже номер автобуса на остановке.
Оленька схватила очки и выбежала на открытый балкон. Внизу, на продуваемой всеми ветрами остановке, стояла Марьяна. Машины с рёвом проносились мимо, обдавая прохожих грязными брызгами. Хмурые, спешащие люди задевали её локтями, не замечая. А она щурилась, пытаясь спрятаться от ледяного ветра в своём тонком пальто. Такая маленькая, беззащитная. Почти крошечная мишень перед огромным, равнодушным миром.
И в этот миг все умные слова из книг — «сепарация», «абьюз», «нарушение границ» — рассыпались в прах, утратили всякий смысл. Оленька смотрела вниз, и её прошиб холодный пот.
Возвести бетонную стену между собой и пожилым человеком — это не победа. Это предательство. Эта неправильная, порой удушающая своей заботой Марьяна — единственный родной человек у Оленька. Когда-нибудь её не станет. Когда-нибудь она больше не придёт ворчать. И тогда воцарится та тишина, в которой никто и никогда уже не назовёт её дочкой.
Оленька выскочила из квартиры. Прямо так — в домашних тапочках на босу ногу, накинув поверх свитера лёгкую куртку, с перемотанными изолентой очками, зажатыми в кулаке. Лифта она ждать не стала. Перепрыгивая через ступеньки, она мчалась вниз по бетонной лестнице, задыхаясь от быстрого бега и страха, что автобус вот-вот подойдёт.
Она вылетела из подъезда и побежала по мокрому асфальту к остановке.