Я открыла дверь и проскользнула внутрь почти неслышно — за последний год это стало у меня чем-то вроде рефлекса. Аккуратно разулась, сапожки поставила к стене, куртку пристроила на самый нижний крючок. Три верхних давно были заняты: ветровкой Андрея, пуховиком Натальи Павловны и какой-то стёганой телогрейкой, привезённой ею из Полтавы, которую она, кажется, ни разу в жизни так и не надела. Я повесила куртку и снова поймала себя на знакомой мысли: в собственной квартире я двигаюсь так, будто пробралась сюда тайком.
Смена вымотала до пустоты. Ночной наплыв — это когда ближе к полуночи внезапно валит народ, и ты три часа подряд не отходишь от кофемашины: пальцы в кофейной пыли, фартук липкий от молока, голова гудит от заказов. Сегодня вдобавок начала капризничать кофемолка. Я раза три разбирала и чистила жернова, пока Антон, мой сменщик, носился за запасными кольцами льда. Потом появился постоянник — Роман из офиса по соседству. Заказал раф с матчей. Я сделала, подала, а он уставился в стакан и выдал:
— Цвет не тот.
Я ответила как можно ровнее:
— Роман, это матча. Она зелёная. Оттенок меняется от температуры молока.
Он пожал плечами:
— Ну сделай, чтобы зеленее было.
Я переделала. Роман остался удовлетворён. Чаевых за ночь вышло тысяча шестьсот гривен. В общем, смену можно было назвать удачной.
Удачной она оставалась ровно до того момента, пока в семь утра я не дошла до кухни.
Там горел свет. За столом, в розовом махровом халате с цветочками, сидела Наталья Павловна и пила чай из моей кружки. Причём дело было не только в кружке. Чай тоже был мой. Сахар — мой. Ломти хлеба на тарелке — мои. Зато тон у свекрови был такой, будто хозяйка дома дождалась наконец заплутавшую прислугу.
— О, — произнесла она, даже не повернув головы. — Явилась. А я уж решила, что ты там ночевать останешься насовсем.
— Наталья Павловна, я с ночной смены.
— И что теперь? Нормальная жена к семи утра уже мужу щи ставит.
Мне очень хотелось сказать: «Я не нормальная жена, я бариста, двенадцать часов простояла на ногах и сейчас меньше всего мечтаю варить щи». Но я промолчала.
— Ты что, спать собралась? — спросила она, наконец обернувшись.
— Да. Спать. Я отработала двенадцать часов.
— Ой, на ногах она стояла… — Наталья Павловна пренебрежительно махнула рукой. — Я в твои годы на заводе по три смены тянула, потом домой приходила: борщ, стирка, полы. И ничего, живая.
— Наталья Павловна, вы на заводе резину кроили для изделий номер два. Сидя. У вас был стул и тёплый цех.
— Это ты себе так придумала! — свекровь обиженно поджала губы.
Я молча приготовила себе кофе. Эфиопия, натуральная обработка, ягоды, шоколадное послевкусие. Мой маленький утренний обряд, моя личная радость, за которую мне неизменно доставалась порция замечаний.
Наталья Павловна протянула руку к чашке.
— И мне налей.
— У вас чай ещё в чайнике остался.
— Не хочу чай. Хочу кофе. Нормальный, не эту растворимую ерунду.
Я отдала ей чашку. Она сделала глоток и тут же скривилась.
— Горчит. Ты сахар жалеешь?
— Это эфиопская обжарка. У неё такой профиль: кислинка, ягоды…
— Какие ещё ягоды? Кофе должен быть кофе. Горячий, сладкий и крепкий. А это какое-то пойло. У меня дома «Нескафе» вкуснее был.
— «Нескафе» — растворимый кофе, Наталья Павловна. Это не совсем кофе, скорее заменитель.
— Зато вкусный. А твой горький.
Я допила свою порцию без слов. Кофе действительно был хороший: яркий, с длинным послевкусием. Но рядом с Натальей Павловной даже самый удачный вкус становился плоским. Я ушла в комнату, закрыла дверь и легла. Уснуть не получилось. Я просто лежала и смотрела вверх. Потолок был белый, ровный, мой. Квартира — моя. Потолок — мой. Кофе — мой. Почему же я во всём этом чувствовала себя посторонней?
Эта мысль теперь приходила почти ежедневно. Как кофе по утрам — стала привычным ритуалом.
Андрей вернулся в одиннадцатом часу. Для него это даже не поздно, а почти рано. Его график я знала лучше, чем он сам. Андрей работал электриком на стройке. Объекты менялись; сейчас они тянули какой-то жилой комплекс в районе Черкасс. Разряд у него был четвёртый, руки действительно золотые: надо — силовой кабель протянет, надо — слаботочку разведёт, надо — заземление соберёт. Получал он пятьдесят две тысячи гривен. Иногда — пятьдесят шесть, если были переработки. При желании мог выйти и на шестьдесят тысяч на сдельщине. Киев — такой город, где электрику работы больше, чем свободного воздуха.
Но Андрей приходил то в одиннадцать, то в двенадцать, то за полночь. А порой не появлялся вообще. Я знала маршрут: после работы — к Дмитрию в гараж. Пиво, разговоры про рыбалку, иногда до самого утра. Зарплата падала на карту. С карты уходила на бензин, снасти, пиво, шашлыки. До дома доходили жалкие остатки.
Меня разбудил звук микроволновки. Она загудела секунд на тридцать, потом пропищала — пик-пик-пик, — и я сразу поняла: он греет котлету. Вчерашнюю. Натальи Павловны. Я вышла в коридор. Андрей сидел на кухне, жевал и даже не повернулся. Волосы слиплись, от него тянуло дымом и пивом.
— Пришёл, — сказала я.
— А ты думала? — отозвался он, не оборачиваясь.
— Я думала, ты на рыбалке. Ты же в пятницу говорил, что уезжаете на выходные.
— Перенесли. Дмитрий приболел. В субботу поедем.
— То есть завтра. А сегодня ты на работе был?
— Был. Полдня. Там объект уже сдают, доделывать почти нечего, после обеда ушёл.
— А зарплата?
Он продолжал медленно доедать котлету. Потом вытер пальцы о штаны, оставив на ткани жирный след. Я смотрела на это пятно и думала только об одном: эти штаны я стирала позавчера.
— Что зарплата? — наконец спросил он.
— Андрей, я спрашиваю: ты получил деньги? Пятнадцатое было три дня назад.
— Получил. И что?
— Сколько ты принёс в дом?
Андрей промолчал. Поднялся, открыл холодильник и достал банку крепкого пива. Моего пива, которое я купила себе и поставила на верхнюю полку. Он даже не спросил. Просто взял.
— Андрей.
— Марин, не начинай. Я сегодня устал.
— Ты устал? Ты отработал полдня. Я простояла двенадцать часов. Ты ешь мой хлеб, спишь в моей кровати, свет и воду оплачиваю я. У тебя зарплата — пятьдесят две тысячи гривен. Где эти деньги?
— Расходники. Леска, приманки, бензин. Ребятам должен был.
— Ребятам ты должен. А коммуналка, выходит, не считается?
— Марин, ну ты же справляешься. У тебя нормально получается. Я потом отдам.
— Потом — это когда именно?
Ответа не последовало. Он встал и пошёл на балкон курить. По дороге задел ногой собственную удочку — длинную телескопическую, в чехле. Чехол упал и стукнулся о пол. Андрей выругался, пнул его и вышел.
Я осталась одна на кухне. На столе стояла открытая банка крепкого пива, из которой он сделал два глотка и бросил. Запах был тяжёлый, затхлый. Я взяла телефон, открыла калькулятор.
Считала долго, методично, по месяцам. За весь год Андрей внёс в дом: январь — тысяча двести гривен, февраль — ноль, март — две тысячи, апрель — ноль, май — четыре тысячи. Тогда я ещё удивилась, но потом вспомнила: он получил премию, а я буквально стояла над душой. Июнь — ноль, июль — ноль, август — две тысячи, сентябрь — восемьсот, октябрь — ноль, ноябрь — ноль, декабрь — двадцать две тысячи. Декабрь был единственным месяцем, когда он почти не пил: заболел и сидел дома. Итого — тридцать две тысячи гривен за год. Из примерно шестисот тысяч его годового дохода. Пять процентов.
Наталья Павловна не внесла ничего. Абсолютный ноль. Зато ела, жила, грелась, пила мой чай и критиковала всё вокруг совершенно бесплатно.
Балкон заслуживал отдельной главы. Я вышла туда за бельём: простыни сохли с утра, и их нужно было снять до того, как Наталья Павловна решит «проветрить» и случайно отправит всё вниз. Такое уже случалось дважды. Первый раз она сказала: «Ой, оно само упало». Второй раз объяснила: «А зачем ты так низко развешиваешь?»
Балкон у нас был крошечный — три метра на полтора. Половину пространства занимала рыболовная империя Андрея. Удочка — одиннадцать тысяч двести гривен, я видела чек. Катушка — двенадцать тысяч восемьсот, он сам хвастался: «Бесконечный винт, японская». Коробки с воблерами — десятки штук, каждый по сто шестьдесят–двести гривен. Силиконовые приманки лежали в прозрачных пакетах, аккуратно разложенные по цветам. Как-то Андрей пытался мне объяснить: мол, этот вариант на судака, этот на щуку, а этот на окуня. Я изображала понимание и только кивала.