Каждый такой пакетик, как я уже потом поняла, стоил примерно сто двадцать–двести гривен. А пакетов было не пять и не десять — штук двадцать точно, а может, и все тридцать. Ещё там стояли болотные сапоги до колена, тяжёлые, с резким запахом резины. Рядом — складной подсак в чехле. Отдельно висел ремень для него: кожаный, с какой-то выжженной надписью. Подарок Дмитрия, как Андрей с гордостью сообщил.
Вся эта рыбацкая утварь захватила балкон окончательно. Полки, крючки, угол у стены, кусок пола — всё было занято. Даже бельевые верёвки проходили прямо над коробками с приманками, и мокрые простыни, когда я их развешивала, почти ложились на воблеры.
Однажды я попыталась отодвинуть одну коробку буквально на ладонь, чтобы нормально повесить постельное бельё. Андрей заметил это из кухни и почти бегом вылетел на балкон:
— Не трогай! Там всё разложено как надо!
— Андрей, мне бельё некуда вешать. Видишь? Тут свободно сантиметров тридцать, простыня просто не помещается.
— Ну повесь в ванной.
— В ванной сырость будет. Плесень заведётся, ты же знаешь.
— Тогда купи сушилку.
— За мои деньги?
— А за чьи ещё? У меня сейчас свободных нет.
Вот это его «а за чьи ещё» очень многое объясняло. Андрей даже не смущался. В его картине мира всё было просто: раз квартира моя, раз я женщина, раз мы живём вместе — значит, я и должна. А его заработок принадлежал ему. На рыбалку, на приятелей, на пиво, на очередную катушку с каким-то бесконечным винтом.
Я всё-таки повесила простыню на тот жалкий кусок верёвки, который остался. Ткань краем задевала коробку с воблерами. Я её не сдвинула. Просто стояла и думала: в собственной квартире я вынуждена сушить бельё между чужими приманками.
С улицы тянуло ветром, но свежести в этом не было. Пахло резиновыми сапогами и чем-то едко-химическим от силиконовых наживок. Я держала мокрое бельё в руках и понимала: это уже не запах Киева, не запах порошка, не запах дома. Это запах чужой жизни, которая расползлась по моему пространству.
В воскресенье Наталья Павловна сварила борщ. Готовить она умела, этого я отрицать не стану. Борщ получился густой, тяжёлый, на свиных рёбрах, с фасолью, с зажаркой из моркови и лука, с чесноком, добавленным в самом конце. Цвет — тёмный, почти смоляной. Аромат стоял такой, что, кажется, его слышал весь подъезд. Соседка снизу, Валентина, как-то даже спросила:
— У вас там ресторан открыли?
— Свекровь борщ варит, — ответила я.
— А-а, понимаю, — сказала Валентина с таким выражением лица, что стало ясно: она действительно понимает больше, чем говорит.
Я села есть. Борщ был вкусный, правда вкусный. Но любой обед с Натальей Павловной быстро превращался в заседание суда.
— Марина, ну-ка попробуй, — начала она. — Попробуй и скажи мне честно: чем он отличается от твоего?
— Вкусный борщ, Наталья Павловна. Очень.
— «Вкусный» — это не ответ. Что именно вкусное? Густота? Цвет? Запах?
— Ну… он густой. Насыщенный. Цвет тёмный, запах сильный.
— Вот! — она торжествующе подняла ложку. — А у тебя какой?
— У меня легче. Я на курице варю, без рёбер.
— На курице! — Наталья Павловна так хлопнула ладонью по столу, что Андрей дёрнулся. — Борщ на курице — это не борщ, а свекольная водичка. Борщ должен быть на свинине. Чтобы навар был, чтобы жирок сверху плавал. Видишь? Вот плавает — значит, настоящий борщ. А у тебя розовая вода получается. Я тебе сколько раз говорила?
— Говорили.
— И?
— И я всё равно варю на курице. Так дешевле и легче для желудка.
— Дешевле! — она даже ложку отложила. — Ты со своей зарплатой на борще экономишь? На какие-то платья по шесть тысяч гривен в неделю деньги находятся, а на мясо — нет?
— Я не покупаю платья на шесть тысяч в неделю.
— Не рассказывай мне! Я вижу. Каждый месяц пакеты приносишь. Каждый месяц что-то новое.
Андрей ел молча. Иногда кивал, поправляя свою вставную медную челюсть. Мать и сын работали как слаженный механизм. Наталья Павловна нападала — Андрей не вмешивался. Она осуждала — он молча подтверждал. Она решала, как должно быть, — он принимал её сторону самим своим молчанием. А я сидела над тарелкой вкусного борща и думала: если он и правда такой замечательный, почему мне от него так тяжело?
Потому что дело было не в борще. Борщ для Натальи Павловны был способом показать власть. Она занимала кухню так, будто захватывала стратегическую высоту, а потом полчаса доказывала, что всё, что делаю я, — хуже, неправильнее, беднее, не по-семейному.
— И убираешь ты, кстати, тоже плохо, — продолжила она, доедая. — Я вчера под диваном пыль нашла. Под диваном, Марина!
— Я убираю по выходным. У меня нет возможности каждый день лазить под мебелью.
— Нет возможности? А у меня, значит, должна быть?
— Нет, Наталья Павловна. Вы не должны. Вы здесь гость.
Слово «гость» повисло над столом, как тяжёлый чесночный запах. Лицо Натальи Павловны налилось красным.
— Какой ещё гость? Я мать твоего мужа!
— Гражданского мужа.
— И что? Это одно и то же. Просто бумажку не подписали. А живём мы как семья.
Я промолчала и стала доедать борщ. Андрей поднялся, отнёс тарелку в раковину и ушёл, даже не сполоснув её. Я посмотрела ему вслед и подумала: семья. Вот это теперь называется семьёй?
Платье я купила совершенно обычное. Летнее, телесного оттенка, длиной ниже колена, лёгкое, с открытыми плечами. Стоило оно тысячу четыреста гривен. После смены я зашла в торговый центр просто по пути, увидела его на манекене, примерила — и оно село идеально. Никакой роскоши. Просто платье. Просто маленькая покупка, которую я могла себе позволить. Потому что работала, зарабатывала, и тысяча четыреста из моих тридцати восьми тысяч — это не катастрофа. Это меньше, чем Андрей иногда тратил на рыболовные мелочи, не моргнув глазом.
Дома я переоделась и остановилась перед зеркалом. Платье хорошо подчёркивало фигуру, кожа после солнца казалась теплее, а телесный цвет неожиданно смотрелся мягко и дорого. Я улыбнулась. Наверное, впервые за весь день.
Дверь открылась без стука. В комнату вошла Наталья Павловна с пылесосом. Она его не включала, просто таскала за собой по квартире, изображая бурную хозяйственную деятельность.
— Опять? — она застыла в дверях. — Опять новую шмотку притащила?
— Это платье, Наталья Павловна. Одно платье.
— Сколько стоит?
— Тысячу четыреста.
— Тысячу четыреста?! За тряпку?
— Это не тряпка. Нормальное платье. Хлопок, хороший крой.
— Марина, ты каждый месяц что-то покупаешь. У тебя шкаф уже не закрывается. Я вчера хотела там порядок навести — на меня всё посыпалось.
— Может, не надо наводить порядок в моём шкафу?
— Вот! Именно! Женщина, которая в собственный шкаф никого не пускает, — это не хозяйка, а склад барахла. Зато Андрею на нормальную катушку не хватает!
— У Андрея зарплата пятьдесят две тысячи гривен. Если ему не хватает на катушку, это не моя проблема.
— Ты жена. Ты обязана думать о семье.
— Я и думаю. Я покупаю продукты для семьи. Плачу за квартиру, в которой живёт семья. Оплачиваю быт семьи. А это платье — для меня. Мне — тысяча четыреста гривен в месяц. Из моих тридцати восьми тысяч.
— Вот оно! «Моих, моих»! — Наталья Павловна поставила пылесос вертикально и опёрлась на ручку, как на посох. — Жадная ты, Марина. Как все киевлянки. Квартиру держит при себе, деньги прячет, мужчине крохи выделяет. А мы кто здесь? На птичьих правах? Запомни: такая скупердяйка нам не нужна.
— Наталья Павловна, вы живёте здесь не на птичьих правах. Вы живёте на моих правах. Именно на моих.
Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но слов не нашла. Потом резко развернулась и вышла, волоча за собой пылесос. Шнур тянулся по полу длинным хвостом.
Я сняла платье осторожно, повесила на плечики, убрала в шкаф и закрыла дверцу. Несколько секунд стояла, прижавшись лбом к гладкой поверхности, и пыталась просто дышать.
Потом вышла на кухню и налила себе вина. Из коробки — обычное «Каберне», двести восемьдесят гривен за пять литров. Единственный продукт в доме, который Наталья Павловна никогда не ругала, потому что сама его пила. Я наполнила половину стакана и села в темноте. За окном был двор: фонарь, детская площадка, кошка на лавочке.
Я пила маленькими глотками и прокручивала в голове одно и то же: тысяча четыреста гривен. За тысячу четыреста гривен мне сегодня объяснили, что я жадная. За платье, купленное на мои деньги. Из моей зарплаты. В моей квартире.
Я дождалась, пока Наталья Павловна ляжет спать. Она укладывалась ровно в десять, как по заводскому гудку. Через стену почти сразу послышался храп. Андрей сидел в зале и смотрел телевизор — какой-то рыболовный канал, звук сделал тихим, чтобы не разбудить мать.
Я позвала его:
— Андрей, сядь со мной.
— Что такое?
— Ничего не случилось. Просто сядь. Мне нужно поговорить.
Он пришёл на кухню и опустился на стул. Свет я не включала, горел только маленький ночник над плитой. В квартире было темно и тихо: за стеной храпела Наталья Павловна, из зала едва слышно бормотал телевизор.
— В этом месяце я заплатила, — начала я спокойно. — Коммунальные — пять тысяч шестьсот. Интернет — четыреста. Продукты — двенадцать тысяч восемьсот. Твоей маме на проезд и разные мелочи — две тысячи. Итого — двадцать тысяч восемьсот гривен. Из моих тридцати восьми. Осталось семнадцать тысяч двести. На меня — на одежду, на кофе домой, на всё.