— А ты за этот месяц дал две тысячи. Твоя мать — ни гривны. Мы втроём живём в моей квартире, но оплачиваю эту жизнь почему-то только я. Объясни мне, почему так?
— Марин, я же тебе говорил… расходники, дорога, бензин…
— Андрей. Сколько стоят твои рыболовные штуки, которые забили весь балкон? Удилища, катушки, коробки с приманками. Я чеки видела.
Он замялся, отвёл взгляд.
— Ну… не знаю. Может, тридцать две тысячи. Ну, сорок. Это же не за раз, а за всё время.
— За «всё время» — это за год, Андрей. Получается, на рыбалку ты спокойно спустил сорок тысяч гривен, а в общий дом за тот же период принёс тридцать две. Из шестисот тысяч, которые заработал. Ты вообще слышишь, как это звучит?
— Марин, ну ты опять начинаешь. Вечно считаешь копейки.
— Нет, Андрей. Я не считаю копейки. Я считаю то, что оплачиваю одна. А потом ещё выслушиваю, что борщ у меня не такой, платье слишком дорогое, кофе горький, а жить я должна удобнее для всех, кроме себя.
Он замолчал. Стоял и тёр затылок — этот его жест я уже терпеть не могла. Андрей всегда так делал, когда не находил, что сказать. Не от стыда. Стыд тут вообще ни при чём. Просто ему становилось некомфортно, будто его поймали за руку, а заранее заготовленной отговорки не оказалось.
— И чего ты от меня хочешь? — выдавил он наконец. — Чтобы я всё бросил? Рыбалку? Друзей? Чтобы жил, как ты: утром на работу, вечером домой, и больше ничего?
— Я хочу, чтобы ты в этом доме был не постояльцем, а взрослым человеком. Чтобы участвовал в расходах. Не обязательно всё пополам, хотя бы треть. Чтобы твоя мама перестала объяснять мне, как варить борщ. И чтобы на балконе оставалось место хотя бы для сушилки с бельём.
— Я вообще-то работаю, Марина. Каждый день. На стройке. Ты думаешь, я домой прихожу отдохнувший?
— Я думаю, ты устаёшь. Но плоды твоей усталости до квартиры не доходят. Они оседают в баре, на рыбалке и у твоих приятелей. Я не прошу тебя выбросить удочки. Я прошу включать голову. Только и всего.
Он резко поднялся. Ножки стула неприятно заскрежетали по полу. Андрей ушёл в комнату и прикрыл дверь с хлопком — не так, чтобы устроить сцену, но достаточно громко, чтобы я услышала.
Я осталась сидеть на кухне. Допила вино. И, что было странно, в этот раз не заплакала. Просто сидела в темноте, молча, слушала, как за стеной посапывает Наталья Павловна, а из комнаты доносится глухое бормотание телевизора. И именно тогда до меня дошло: разговор закончился. Даже не этот конкретный — все разговоры вообще. Слова больше не действовали. Просьбы — тоже. Оставалось только одно: поступок.
Через три дня заговорила Наталья Павловна. Вернее, заговорить её, как я потом поняла, подучил Андрей. Он никогда не умел скрывать, что что-то замышляет: сразу сутулился, смотрел в сторону, отвечал не к месту. Но первой начала именно свекровь. После завтрака она села за стол, пока я мыла тарелки, и произнесла тоном, будто речь шла о какой-то бытовой мелочи:
— Марина, мы ведь уже год здесь живём. Я — год, Андрей — два. Может, пора нас зарегистрировать?
Нож, которым я резала помидор на обед, застыл в руке. Я даже не обернулась. Спокойно вытерла ладони полотенцем.
— Наталья Павловна, эта квартира принадлежит мне. Это моя собственность.
— И что с того? Я мать твоего мужчины. У меня в Киеве своего жилья нет.
— У вас есть квартира в Полтаве. Вы её сдаёте.
— Это для моей дочери! Она там с детьми живёт!
— Ваша дочь, ваша квартира, ваши семейные договорённости. Но моя квартира — моя. Причём здесь регистрация?
— При том, что мы тут живём! Не на вокзале же. А без регистрации — как бездомные. Ни к врачу нормально, ни в соцзащиту, никуда.
— Наталья Павловна, пенсия у вас оформлена по месту регистрации в Полтаве. Медицинские вопросы тоже можно решать там или через декларацию с врачом. Киевская регистрация вам ничего не даст, кроме закреплённого права проживать здесь постоянно. И вы это прекрасно понимаете.
Её лицо стало меняться прямо на глазах. Сначала мелькнуло удивление, потом раздражение, а следом — жёсткость. Голос из почти ласкового, просящего сразу превратился в обвиняющий:
— Вот! Вот поэтому такие, как ты, и остаются одни! Потому что жадные! За свою квартиру держишься, как собака за кость, никого к себе не подпускаешь!
— Я взяла ипотеку в двадцать три года. Десять лет её закрывала. Четыре года не была в отпуске. Это не подарок с неба. Это моя жизнь, вложенная в стены. Здесь каждый метр мной оплачен.
— А Андрей? Андрей тебе кто, не семья?!
— Андрей — мой гражданский партнёр. Не муж. Мы не расписаны.
— Да какая разница! Одно и то же!
— Нет. Это не одно и то же. Если бы мы состояли в браке, были бы другие юридические последствия. А сейчас квартира принадлежит только мне. И делить её я не собираюсь.
В этот момент открылась дверь. На кухню вошёл Андрей — плечи опущены, взгляд в пол. Сначала молчал. Потом всё-таки сказал:
— Марин, ну правда. Тебе-то что? Зарегистрируй нас — и всё. Это же просто бумажка.
Я посмотрела на него. Он стоял в дверном проёме, сутулый, с безвольно повисшими руками. На меня почти не смотрел. Зато всё время косился на мать. Наталья Павловна едва заметно кивнула ему подбородком, и он тут же выпрямился, будто получил команду.
— Андрей, регистрация — это не «просто бумажка». Это право проживания. Потом снять человека с регистрации можно только через суд. Месяцами. Иногда годами.
— Ты что, нас выставить собралась? — Наталья Павловна вцепилась в его руку.
— Я собираюсь решить, будем мы дальше жить вместе или нет. А регистрация не решает проблему. Она только делает её тяжелее.
Повисла тишина. Я смотрела на них двоих — мать и сына, стоящих рядом, плечом к плечу. И в том коротком взгляде, которым они обменялись, не было ни испуга, ни обиды. Там был расчёт. Холодный, спокойный, заранее обдуманный. Андрей сейчас был не мужчина, который просит любимую женщину о доверии. Он был человеком, который хотел закрепиться на чужой территории. А Наталья Павловна — его союзницей. И речь шла не о семье. Речь шла о квадратных метрах. В тот миг я увидела это так ясно, как белую чашку на тёмной столешнице.
Ночь прошла почти без сна. Я лежала на спине, смотрела в потолок и считала варианты. Андрей рядом тихо храпел, ровно и спокойно, будто ничего особенного не произошло. Он вообще всегда спал отлично. Совесть его не мучила — не потому, что он был чист передо мной, а потому что не видел смысла её напрягать.
Я поднялась в шесть утра, раньше всех. Старалась двигаться бесшумно. Сварила кофе — тот самый эфиопский, который Наталья Павловна называла горьким. Достала три чашки, расставила их на столе. Нарезала хлеб аккуратными ровными ломтиками, как в маленькой кофейне. Поставила масло, клубничный джем, который сама варила летом. В вазу — цветы. Накрыла на троих.
В последний раз.
Наталья Павловна вышла около семи. Увидела стол и остановилась на пороге. Её взгляд быстро скользнул по чашкам, хлебу, джему, цветам. Сначала она не поняла, потом, кажется, всё-таки догадалась: что-то в её лице дрогнуло. Она медленно села, не произнеся ни слова.
Андрей появился в половине восьмого. Помятый, с тяжёлым лицом, явно после вчерашнего пива — запах я почувствовала сразу. Он плюхнулся на стул, посмотрел на кофе и хмыкнул:
— Это что, праздник какой-то?
— Нет. Разговор.
Я сидела во главе стола. На своём месте. И впервые за долгое время почувствовала себя хозяйкой этой квартиры. Не потому, что заняла главное место, а потому что больше не ждала, пока мне разрешат говорить.
— Я всё обдумала, — сказала я. — Регистрировать вас я не буду. И жить вместе мы больше не будем.
У Андрея из руки выпал кусок хлеба. Наталья Павловна застыла с чашкой возле губ.
— То есть… ты нас выгоняешь? — Андрей смотрел на меня круглыми глазами, как ребёнок, которому только что сказали, что Деда Мороза не существует.
— Да. У вас есть три дня. Найдите жильё, соберите вещи и съезжайте. Это моя квартира, и я хочу жить в ней одна.
— Марина, ты совсем с ума сошла! — Наталья Павловна вскочила так резко, что стул отлетел назад. — А мне куда деваться? Мне семьдесят один год! У меня пенсия пять тысяч шестьсот гривен!
— У вас есть квартира в Полтаве. Там живёт ваша дочь — это уже ваши отношения с ней. Вы можете вернуться туда. Или снять комнату здесь, в Киеве. Тем более у вас есть доход от полтавской квартиры.
— Да ты… ты бессердечная! Родного мужа на улицу выставляешь!
— Наталья Павловна, Андрей мне не родной муж. Мы не расписаны. Он гражданский партнёр, который два года жил у меня бесплатно, пропивал зарплату, тратил деньги на рыбалку и ни разу — ни единого раза — не оплатил коммунальные. Это не муж. Это человек, который проживал в моей квартире и не платил.
Андрей поднялся. Лицо у него покраснело пятнами, пальцы сжались в кулаки.
— Марина, ты перегибаешь. Я работаю. Я мужик. Я каждый день на стройку хожу!
— Ходишь. Только каждый месяц твои пятьдесят две тысячи гривен исчезают в пиве, снастях и друзьях. В дом ты приносишь две тысячи. Из пятидесяти двух. В этой квартире ты не муж, Андрей. Ты жилец. А жилец, который не платит, но требует регистрации, — это уже даже не жилец. Я не знаю, как это называется, но семьёй точно нет.
Наталья Павловна расплакалась сразу, будто кто-то открыл кран. Слёзы побежали по щекам, она вытирала их рукавом розового халата в мелкий цветочек и, всхлипывая, заговорила.