Вечером Артём сидел у неё на кухне за большим дубовым столом. Он ел пюре с котлетами, несколько раз похвалил еду, даже попытался улыбнуться, но Наталья Сергеевна всё равно видела: сын напряжён до предела. Плечи у него были каменными, взгляд всё время уходил в сторону, будто он не решался начать разговор, ради которого приехал.
Наконец он отложил вилку, отодвинул тарелку, тяжело выдохнул и провёл ладонями по лицу.
— Мам, мы с Марией всё тут прикидывали… Считали, думали, как нам теперь жить дальше.
— И что же вы решили? — Наталья Сергеевна поставила перед ним стакан компота и постаралась, чтобы голос звучал спокойно.
Артём помолчал, словно собирался с духом.
— Понимаешь, другого выхода у нас, по сути, нет. Мария совсем извелась. Каждый вечер плачет. Говорит, что из роддома с ребёнком в какую-то съёмную дыру она не поедет. А нормальную ипотеку нам не дают. У меня официальная зарплата маленькая, остальное — сама понимаешь как. Мария вот-вот в декрет уйдёт.
— Артём, я ведь уже говорила: помогу, чем смогу, — мягко сказала Наталья Сергеевна. — У меня есть немного денег на вкладе. Откладывала на всякий случай. Я готова вам их отдать. Посмотрите жильё поскромнее: дом на этапе строительства, пригород, небольшой вариант для начала. Все с чего-то начинают.
Сын поднял на неё взгляд. Тяжёлый, непривычный. В нём было и чувство вины, и какая-то чужая жёсткость, которой раньше Наталья Сергеевна в нём не замечала. Словно эти слова были не совсем его — будто он принёс их из дома, от Марии и её матери, выучил и теперь должен был произнести.
— Мам, ну какой пригород? — с досадой сказал он. — Там ни нормальных поликлиник, ни садиков, ничего. Мы придумали другой вариант. Хороший. Вообще идеальный для всех.
Наталья Сергеевна медленно сложила руки на коленях.
— Говори. Я слушаю.
— У тебя квартира больше ста метров, — начал Артём уже быстрее. — Три большие комнаты. А живёшь ты одна. Тебе самой тяжело всё это убирать, коммуналка огромная. Зачем тебе столько пустого пространства?
Он заговорил торопливо, почти без пауз, как человек, который боится, что его остановят раньше времени.
— Смотри. Ты продаёшь эту квартиру. Деньги отдаёшь нам. Мы покупаем себе нормальную просторную трёшку в новом районе: чтобы была детская, наша спальня, место для вещей. А тебе на оставшиеся деньги берём хорошую уютную студию. Ну или однокомнатную хрущёвку, если попадётся удачный вариант. На окраине, кстати, спокойнее. Воздух чище. Тебе всё равно скоро на пенсию, зачем тебе этот центр, шум, суета? Зато мы сможем жить по-человечески, и твой внук будет расти в нормальных условиях. Мы же семья, мам. Родные люди должны помогать друг другу.
После этих слов кухня будто вымерла. Тишина стала плотной, звенящей. Только холодильник тихо гудел в углу.
Наталья Сергеевна смотрела на взрослого мужчину напротив и пыталась разглядеть в нём своего мальчика. Того самого Артёма, ради которого она когда-то ходила в старых зимних сапогах ещё один сезон, лишь бы оплатить ему репетитора по математике. Того мальчика, которому она отдавала лучшее, не считая ни усталости, ни собственных желаний.
— Значит, — произнесла она ровно, хотя внутри всё уже горело от обиды, — я должна продать свою квартиру. Передать вам деньги. А сама перебраться куда-нибудь на окраину, в студию. Я правильно поняла ваш идеальный план?
— Ну да, — Артём чуть расслабился, решив, видимо, что мать уже готова обсуждать подробности. — Ольга Викторовна даже риелтора знакомого нашла. Она сказала, что твою квартиру можно продать очень выгодно, район ведь хороший. Мы тебе уже пару вариантов присмотрели. Там парк рядом, будешь гулять.
— Ольга Викторовна нашла риелтора для моей квартиры, — медленно повторила Наталья Сергеевна, выделяя каждое слово. — А спросить меня, хочу ли я вообще куда-то переезжать, вы не сочли нужным?
Артём нахмурился. В его голосе сразу появились обиженные, почти детские нотки.
— Мам, ну только не начинай. Правда, зачем тебе одной такие хоромы? Ты же всё время на работе, домой приходишь только переночевать. А нам ребёнка растить. Ты что, внука своего не любишь? Хочешь, чтобы он по чужим съёмным углам мотался?
— Внука я люблю, — твёрдо ответила Наталья Сергеевна и выпрямилась. — А вот наглость и желание решать свои проблемы за чужой счёт — нет. Послушай меня внимательно, Артём. Эта квартира куплена мной. Я за неё платила кредитами, нервами, здоровьем, годами жизни. Я заслужила право после работы заходить в просторную гостиную, а не тесниться на двадцати квадратных метрах и слушать через стенку чужие разговоры. Моё жильё не продаётся. Ни ради вас, ни ради планов Ольги Викторовны, ни ради её знакомого риелтора.
Артём вспыхнул. По лицу у него пошли неровные красные пятна.
— То есть какие-то стены для тебя важнее родного сына? Важнее будущего внука? — резко бросил он. — Ольга Викторовна была права. Ты думаешь только о себе. Эгоистка!
— Ольга Викторовна, как я понимаю, прекрасно умеет распоряжаться чужой собственностью, — ответила Наталья Сергеевна. Пальцы у неё дрожали, но голос она удержала. — Если она так переживает за ваш комфорт, пусть продаст свою трёхкомнатную квартиру и переедет в студию возле парка. Почему-то ваш замечательный план не касается её жилья. Интересно, почему?
— У неё здоровье слабое! — тут же выпалил Артём, словно заранее знал, что скажет. — Ей нельзя такие стрессы. Переезд ей навредит.
— А у меня, значит, здоровье железное, — горько усмехнулась Наталья Сергеевна. — Всё, Артём. Разговор окончен. Моё предложение остаётся прежним: я дам вам ту сумму, которая лежит у меня на вкладе. Используйте её как первый взнос, если хотите. Больше я вам дать не могу. И разрушать свою жизнь из-за вашей беспомощности я не стану. Вы взрослые люди. Создали семью — учитесь отвечать за неё сами, а не перекладывать всё на мать.
Артём резко поднялся из-за стола. Стул с неприятным скрежетом отъехал по ламинату.
— Не нужны нам твои подачки! — бросил он зло. — Сиди одна в своих хоромах, любуйся своим ремонтом! Только потом не жалуйся, что мы тебе внука не привозим!
Он почти выбежал в коридор, грубо дёрнул с вешалки куртку, на ходу натянул её и так хлопнул входной дверью, что на крючке звякнула связка ключей.
Наталья Сергеевна осталась одна.
Она ещё долго сидела на кухне, не убирая со стола. Перед ней стояли остывшие котлеты, нетронутый компот, тарелка, которую сын отодвинул так резко, будто вместе с ней отодвинул и всё, что когда-то связывало их теплом. Слёзы всё-таки потекли — горячие, обидные, беспомощные. Ей было больно до физической слабости от мысли, что самые близкие люди могут оказаться такими расчётливыми, жестокими и чужими. Но вместе с этой болью внутри уже поднималось другое чувство — тихое, упрямое и гораздо более сильное, чем страх остаться одной.