— Вот только свою двухкомнатную квартиру в Полтаве она почему-то не торопится переоформлять на Викторию, — жёстко сказала я, уже почти физически ощущая, как злость поднимается к горлу. — Зато распоряжаться тем, что осталось мне от дедушки, она готова с поразительной лёгкостью. Виктория два года назад заняла у меня деньги якобы на ноутбук для учёбы. Напомнить, чем это закончилось? Вернула она долг или через неделю сделала вид, что ничего не было? Я не собираюсь превращать собственную квартиру ни в вокзал, ни в коммуналку.
Дмитрий вскочил так резко, что стул с неприятным скрипом отъехал назад. Лицо у него исказилось, будто я сказала нечто чудовищное.
— Значит, слушай сюда, Марина, — произнёс он уже совсем другим голосом: холодным, твёрдым, почти чужим. — Я слишком долго терпел твоё самолюбие и желание всё держать под контролем. Мама правильно сказала: если жена ставит свои квадратные метры выше семьи и уважения к мужу, то это уже не жена, а хозяйка, которая сдаёт угол.
Он говорил всё громче, распаляя сам себя.
— Ты слишком заигралась в начальницу. Или завтра мы берём документы, идём в ЦНАП и регистрируем Викторию, чтобы ты наконец доказала, что уважаешь моих родных, или… мама считает, что тогда тебе лучше самой съехать. Мне рядом нужна нормальная любящая женщина, а не счётная машинка в юбке.
Я стояла посреди своей кухни и на несколько секунд даже не смогла вдохнуть. Абсурд происходящего звенел в воздухе так громко, что казалось, будто у меня заложило уши.
Слова «тебе лучше съехать» прозвучали настолько нелепо, что мне всерьёз захотелось проверить, понимает ли Дмитрий вообще, где находится и что говорит. Человек, который пришёл жить в мою квартиру с чемоданом вещей и набором поварских ножей, теперь на полном серьёзе предъявлял мне ультиматум и выгонял из моего же дома. Просто потому, что так решила его мать, привыкшая командовать пищеблоком в детском саду.
— Съехать? — медленно переспросила я и выпрямилась, заставляя себя дышать ровно. Внутри будто щёлкнул переключатель: эмоции отключились, и включился тот самый холодный режим антикризисного управления, который не раз спасал меня на работе. — Дмитрий, ты, похоже, окончательно перестал различать реальность и мамины фантазии. Ты помнишь, в чьей квартире стоишь? Твоя мама может распоряжаться у себя дома или на своей кухне, но здесь её полномочия заканчиваются у входной двери.
Однако, судя по выражению лица мужа, Ирина Павловна уже успела выжечь в нём остатки здравого смысла.
— Формально квартира твоя, да, — выдавил он сквозь зубы, нависая надо мной. — Но по-человечески здесь всё общее! Я три года готовил в этой кухне ужины, покупал сюда технику, оплачивал коммуналку, создавал уют. Я вкладывался в это жильё не только деньгами, но и трудом, душой!
Он сделал шаг ближе.
— Если ты выталкиваешь мою сестру на улицу и отказываешь в такой ерунде, значит, ты выталкиваешь и меня. Мама права: жить с эгоисткой, для которой бумажки важнее живых людей, я больше не намерен. Думай до утра, Марина. Либо ЦНАП, либо мы расходимся.
Он резко развернулся и вышел из кухни, хлопнув дверью так, что в серванте тонко звякнули хрустальные бокалы. Я осталась одна, сжимая в ладонях уже остывшую чашку чая.
Уровень безумия в этой сцене давно вышел за все допустимые пределы, но профессиональная привычка раскладывать ситуацию по полочкам сработала мгновенно. Это была уже не обычная семейная размолвка. Передо мной разворачивалась грубая, заранее подготовленная психологическая атака, где Дмитрия использовали как тарана. И если они рассчитывали, что я испугаюсь перспективы потерять мужа и побегу подписывать нужные им бумаги, то они сильно просчитались.
Утро не принесло ни извинений, ни попытки поговорить спокойно. Вместо примирения началась следующая фаза их маленькой интервенции. Сон, на который я наивно надеялась после вчерашнего разговора, оборвался из-за наглого грохота в прихожей. На часах было чуть больше половины восьмого.
Я вышла в коридор в халате и увидела Дмитрия. Он с подчеркнуто независимым видом втаскивал в квартиру огромные чемоданы, перемотанные скотчем.
За ним, словно так и было задумано, неторопливо проследовала Виктория. Замыкала процессию Ирина Павловна. В руках у свекрови красовалась большая эмалированная кастрюля, заботливо укутанная полотенцем.
— Доброе утро, Мариночка! — пропела она так бодро, будто явилась не в чужую квартиру без приглашения, а на плановую проверку подведомственного склада. Взгляд у неё был соответствующий: хозяйский, оценивающий. — А мы вот к вам. Дмитрий сказал, что у вас тут небольшое недопонимание вышло. Но мы же родные люди, не чужие какие-нибудь. Виктории что, на вокзале куковать? Пока ты документы для ЦНАПа соберёшь, она поживёт в большой комнате на диване.
Свекровь приподняла кастрюлю, как главный аргумент своей правоты.
— А я супчика с фрикадельками привезла, домашнего. Дмитрия моего надо нормально кормить, а то совсем исхудал.
Виктория даже не посчитала нужным поздороваться. Она молча стянула с ног дорогие кроссовки и бросила их прямо посреди узкого коридора, наступив на мой коврик из натуральной кокосовой койры. Потом с видом человека, которому здесь уже всё принадлежит, прошла в гостиную и по пути швырнула тяжёлый рюкзак на дедушкино кожаное кресло, которое я когда-то специально отдавала на реставрацию.
— Дмитрий, объясни, что происходит, — я посмотрела на мужа.
Голос у меня прозвучал непривычно тихо. На работе подчинённые знали: именно такой тон означал, что человек уже стоит одной ногой за дверью с трудовой книжкой в руках.
Дмитрий замялся, но за его спиной тут же выросла Ирина Павловна — плотная, уверенная, непробиваемая. Она легко отодвинула сына плечом и поставила кастрюлю прямо на мой белоснежный комод в прихожей.
— Марина, только не надо тут спектаклей, — строго сказала свекровь тем самым голосом, которым, наверное, десятилетиями раздавала кашу по тарелкам. — Дмитрий здесь зарегистрирован, он твой законный муж. Квартира большая, от тебя не убудет. Мы ничего плохого не делаем, всё по-семейному. Виктория, детка, включай роутер и устраивайся.
Самое смешное и одновременно страшное заключалось в том, что они действительно были убеждены в собственной правоте.
Для Ирины Павловны, которая тридцать лет провела у плиты в детском саду и привыкла считать всё вокруг общим, понятие «личная добрачная собственность» будто не существовало вовсе. В её картине мира, если её сын здесь ночует, ест и готовит, значит, вся квартира автоматически переходит в режим коллективного пользования.
Я не стала повышать голос при Дмитрии, который выглядел уже не таким уверенным, как накануне. Я молча развернулась и прошла в спальню.