— Марина, а сколько тебе сейчас выходит? — Андрей шумно хлопнул себя по колену. — Скажи Максиму, ему же любопытно.
— Восемнадцать тысяч четыреста гривен, — ответила я.
— Восемнадцать четыреста! — он всем телом повернулся к Максиму, будто объявлял какую-то сенсацию. — Это чуть больше шестисот гривен в день. И за что? За то, что она по чужим старухам ходит да тарелки за ними моет.
Максим коротко фыркнул в кулак, но сразу отвёл взгляд. Он жил через пару домов от нас и с тех самых пор, как мы сюда перебрались, почти каждую пятницу заглядывал к Андрею.
Я работаю в соцзащите. На моём участке девять пожилых людей, и от трёх квартир ключи лежат у меня в сумке: сами хозяева уже до двери не добираются.
Четырнадцать лет я прожила в доме, где по документам мне не принадлежал даже угол. Этот дом Андрею подарила мать, когда уезжала к сестре в Полтаву: взяла два чемодана, оставила дарственную и горшок с геранью на подоконнике. Герань я всё это время поливала. Только от этого у меня в доме не появилось ни одного собственного метра.
— Максим, ты пойми, она ведь не ради зарплаты туда ходит, — Андрей подцепил вилкой кружок огурца. — Ей скажут «спасибо» — и она уже счастливая.
Максим пробормотал, чтобы тот не начинал.
— Что значит «не начинай»? Я с две тысячи двенадцатого года всю коммуналку на себе тащу. Дом чей? Мой. И по бумагам мой, и по справедливости тоже.
На кухне стоял запах жареного лука и его дешёвого одеколона, который он покупал в киоске возле автовокзала. За окном надрывался соседский радиоприёмник, кто-то тянул песню про рябину. А я стояла у плиты и слушала, как муж с соседом вслух делят мою зарплату по дням, словно меня рядом вообще не существует.
Считать Андрей умел. Но всегда только в свою пользу. Три года назад я прикрепила магнитом к холодильнику квитанцию за ремонт крыши. Не чтобы похвастаться — просто было радостно: сто четыре тысячи гривен я собирала почти по тысяче восемьсот в месяц, складывала не в тумбочку, а на отдельный счёт, чтобы деньги не разошлись по мелочам.
Он даже взглядом не задержался. Сдёрнул магнит, и бумажка плавно улетела под холодильник.
— Убери отсюда свои бумажки. Это кухня, а не бухгалтерия.
Я убрала. С того дня все квитанции за окна, ванную и крышу лежат в конверте на антресолях, за коробкой с новогодними игрушками.
— Марина, а ты вообще думала, куда денешься, если завтра всё это закончится? — Андрей расправил плечи и посмотрел на меня поверх стакана.
— Что именно закончится?
— Да мало ли. Жизнь, например. — Он усмехнулся и плеснул Максиму ещё. — Ты не шуми, я просто к тому, что всё твоё имущество в одну сумку поместится. Я тебе её сам до калитки донесу.
Максим полез в карман за сигаретами, хотя курил всегда на крыльце.
А я вдруг поняла: промолчу сейчас — в воскресенье Андрей повторит это уже при Кирилле. Сын приезжает раз в месяц, с Полиной и коробкой конфет, и мне меньше всего хотелось, чтобы он видел, как его мать считают вслух, будто вещь.
— Гречку тоже туда складывать? — спросила я. — Только она не моя, я её Лидии Петровне везу.
— Вот именно, — сказал Андрей. — Вся твоя жизнь — чужая гречка.
Он поднялся, потянулся и вышел в коридор. Через секунду я услышала, как в моей сумке звякнули ключи.
Сумка у меня рабочая — брезентовая, с двумя ручками и тёмным пятном сбоку: когда-то внутри разбился пузырёк корвалола. Каждый вечер Андрей снимает её со стула и переставляет на пол у обувницы. Говорит, чтобы «аптекой не несло». Я привыкла. К такому привыкаешь так же, как к скрипучей половице в коридоре.
Но в тот вечер он не просто переставил её. Он вынес сумку на крыльцо, поставил за порогом прямо на бетон и притворил дверь.
Я вышла в коридор и замерла возле обувницы. Уши будто обожгло изнутри, пальцы сами вцепились в дверной косяк. Как объяснить человеку, что дело уже давно не в моём унижении? В сумке лежали ключи от квартиры Лидии Петровны и от квартиры Оксаны Сергеевны с Полевой. Чужие ключи, за которые отвечала я, оказались на улице — в двух шагах от палисадника, мимо которого весь вечер идут люди от автобусной остановки.
Я распахнула дверь, подняла сумку с бетона и вернула её на стул. Волосы падали на глаза; я заправила прядь за ухо и посмотрела не на Андрея, а на клеёнку на столе.
— Давайте сразу договоримся, — сказала я. — Андрей, там чужие ключи. Не мои. Если ещё раз вынесешь эту сумку, утром я пойду к начальнику и напишу объяснительную, почему ключи от квартир моих подопечных ночевали на бетоне. Меня оштрафуют — это я переживу. Потом приедут выяснять, как такое случилось, и я назову того, кто их вынес. Мне нечего стыдиться. Мне за эту работу платят, ты только что сам всё пересчитал.
Максим сразу перестал жевать.
Андрей некоторое время молчал. Потом хлопнул себя по колену раз, второй — и рассмеялся.
— Слышал? Уже и пошутить нельзя.
— Можно, — ответила я. — Только не моей сумкой.
Максим ушёл около половины одиннадцатого, торопливо, даже пачку сигарет забыл на столе. Андрей включил телевизор и сделал звук громче. Я мыла посуду и слушала, как в комнате из телевизора стреляют и кричат.
Вода шла почти кипятком, ладони от неё стали красными. На самом деле мне хотелось вовсе не мыть тарелки. Хотелось просто сесть на табурет в коридоре и просидеть так минут двадцать, ни о чём не думая.
Больше к сумке он не прикоснулся. Ни в тот вечер, ни на следующий. Она простояла на стуле до самого утра, а я каждый раз, проходя мимо, невольно смотрела на неё.
Я написала Кириллу: «Как вы там?» Через минуту пришёл ответ: «Нормально, мам. В воскресенье приедем, Полина пирог печёт». Я улыбнулась в темноте, потому что пироги у Полины, честно говоря, выходили неважные, но она всё равно каждый раз старалась.
Потом я легла и подумала: разве это можно назвать победой? Нет. Это всего лишь отсрочка. Победа — это когда тебе не приходится каждый вечер проверять, где стоит твоя сумка.
В понедельник я вернулась с обхода уже ближе к восьми вечера и увидела в комнате сына чужие ботинки. Сорок пятый размер, глина на подошвах и рантах.
Дверь в комнату Кирилла была распахнута настежь. Именно это я заметила первой, ещё из коридора.
Ботинки стояли прямо на ламинате, который я когда-то укладывала сама: доска за доской, подложив под колени старое одеяло. Рядом валялся чёрный баул с оборванным ремнём. На диване был разложен спальный мешок. А на подоконнике, прямо на моей белой краске, стояла банка из-под кофе, наполненная водой и окурками.
Я даже куртку снять не успела.