Так и застыла на пороге, вцепившись в ремень сумки так, что пальцы занемели. Из комнаты тянуло чужим присутствием: табачной гарью, влажной одеждой, кислым дорожным духом, который въедается в вещи после долгих переездов. А я ведь делала эту комнату в свой отпуск. Девять дней подряд. Двадцать восемь тысяч гривен. Обои с мелкими листочками — те самые, которые Кирилл сам выбрал, когда ещё жил с нами.
— Ты чего там встала? — Андрей появился из кухни, вытирая ладони кухонным полотенцем. — Это Роман. Мужик с вахты. Поживёт до августа. Нормальный, не пьёт.
— Андрей.
— Да не начинай, — отмахнулся он и стукнул ладонью по дверному косяку. — Ненадолго же. Дом пустует, комната без дела стоит. Твой Кирилл раз в месяц заскочит на пару часов — и всё. А тут шесть тысяч гривен каждый месяц. Настоящие деньги.
— Шесть тысяч в месяц, — медленно повторила я. — А получил ты сколько?
Он замолчал. Совсем ненадолго, но этого молчания хватило, чтобы я всё поняла.
— За три месяца сразу, — буркнул он. — Восемнадцать тысяч.
Почти моя месячная зарплата. И узнала я об этих деньгах не от собственного мужа, а по грязным ботинкам в комнате, которую когда-то приводила в порядок своими руками.
— Ладно, — уже мягче произнёс он, будто делал одолжение. — Хочешь, буду тебе часть отдавать? Ну не половину, конечно. По две тысячи в месяц. На твои там нужды, на подопечных. Конфеты им покупать.
— Дело не в деньгах.
— А в чём тогда? — голос у него сразу стал жёстче. — Марина, ты вообще помнишь, с чего начинала? В двухтысячном в общаге жила, с чемоданом и утюгом. Кто тебе тогда сказал: поехали ко мне, места хватит? Я сказал.
Вот так у него всегда. Когда возразить нечем — в ход идёт двухтысячный год.
В этот момент у него зазвонил телефон. Андрей тут же вышел на крыльцо, но дверь за собой не прикрыл до конца. Я слышала каждое слово: он не разговаривает по телефону, он будто рапортует.
— Олег, ну что ты начинаешь. Да, сдал. Только до августа. Даниилу скажи, пусть потом подъедет, комнаты промеряет. Что мерить — он сам знает. И это… при ней пока не надо.
Тогда я решила, что речь идёт о мебели для квартиранта. Что будут подбирать шкаф или кровать, а фраза «при ней не надо» — это опять про деньги, которыми Андрей делиться не собирается.
Да и что ещё я могла подумать? Я тогда вообще слишком многое понимала неправильно.
Он вернулся, засунул телефон в карман и сказал уже ровным тоном:
— Всё, вопрос закрыт. Мужик сегодня заселится, ключ от калитки я ему дал.
И вот тут до меня дошло: если сейчас я промолчу, пожму плечами и пойду ставить чайник, то в нашем доме действительно поселится посторонний мужчина. Будет ходить мимо ванной, курить на общем крыльце, оставлять свои вещи в комнате Кирилла. А осенью Андрей точно так же сдаст маленькую комнату, где стоит мой шкаф. Потому что, видите ли, дом простаивает.
Роман приехал к восьми вечера. Невысокий, лет сорока, с аккуратным, вежливым лицом человека, который давно привык ночевать не у себя. Я сама вышла к калитке.
— Роман, добрый вечер. Я Марина. Хозяйкой себя назвать не могу — дом не мой. Но живу я здесь.
— Добрый вечер, — осторожно ответил он.
— Давайте сразу честно. Выгнать вас я не имею права. Но вы должны знать: комнату вам сдали, не спросив меня. Готовить для вас я не буду. Стирать тоже. Встаю я в пять двадцать, а в половине шестого у меня обычно работает стиральная машина и пылесос, потому что до автобуса нужно всё успеть. И так будет каждый день. Решайте сами.
Он долго молчал, глядя не на меня, а куда-то в сторону окна, где на подоконнике стояла герань.
— Понял, — наконец сказал он. — Я до среды съеду. Только деньги бы тогда вернуть.
И радости я не почувствовала. Совсем. Стояла у калитки и ощущала себя так, будто выставила не квартиранта, а до смерти уставшего человека, которому просто нужно было где-то пережить три месяца.
В среду вечером Андрей вернул ему всё до последней гривны. Переводом, при мне, без единого слова. Потом положил телефон экраном вниз и произнёс:
— Раз ты у нас теперь главная хозяйка, значит, сама и тяни. С этого месяца коммуналка на тебе. И продукты тоже. Я на себя заработал.
Зимой коммуналка у нас доходит до четырёх тысяч восьмисот гривен. Еда — ещё примерно восемь тысяч с лишним. Из моих восемнадцати тысяч четырёхсот на всё остальное оставалось чуть больше четырёх тысяч.
Три дня он со мной не разговаривал. Не орал, не хлопал дверями, не устраивал сцен — просто вычеркнул меня из дома. Спрашиваю про счётчик — смотрит в телевизор. Ставлю перед ним тарелку — молча ест и уходит.
В четверг я отмыла подоконник в комнате Кирилла и вернула на место фотографию, где ему шесть лет, он в панамке и щурится на солнце. В углу краска всё равно пожелтела от табака.
Двенадцать лет назад я уже уходила. На три дня, к Галине, на другой конец посёлка. Вернулась потому, что Кирилл тогда учился в шестом классе. И ещё потому, что уходить, если по совести, было некуда: у мамы однокомнатная квартира, а работа у меня здесь — на этом участке, с этими девятью людьми, которые без меня даже до аптеки не доберутся.
В субботу утром во двор заехала машина Олега. Первым из неё выбрался Даниил. Он достал из заднего кармана складной метр и направился не к накрытому столу, а сразу в дом.
Стол вынесли под яблоню. Олег нарезал хлеб толстыми кусками, Валентина расставляла своё варенье, Максим пришёл с женой и бутылкой. Над столом уже светилась гирлянда, и в её жёлтом свете начинали кружить комары.
Даниил появился минут через двадцать. Сложил метр, убрал его в карман и сел на самый край скамейки.
— Ну что? — спросил Олег.
— Нормально, — ответил тот. — Только маленькая узковата.
Я как раз несла миску с салатом и замерла посреди двора.
— Что маленькая?
Тишина повисла ровно настолько, чтобы я успела услышать, как потрескивает мясо на решётке.
Андрей сел во главе стола и дважды хлопнул ладонью по колену — так он всегда делал перед тем, как объявить что-то важное.
— Чего тянуть, — сказал он. — Дом я на Даниила оформлю. Парень свой, жить ему негде, а тут полдома пустует. Мать мне этот дом передала — я его обратно в род и верну.
— Правильно! — Олег поднял стакан. — Андрей, вот это по-мужски.
Дым от мангала потянуло прямо на меня. Глаза защипало так сильно, что пришлось отвернуться.
— А я? — спросила я.
— А ты со мной, — Андрей даже бровью не повёл. — Как жила, так и будешь жить. Я тебя на улицу выгоняю? Ты при мне, а не я при тебе.
Жена Максима коротко засмеялась — не со зла, скорее от неловкости, чтобы не повисло молчание. И тут же все заговорили о варенье, будто ничего особенного не произошло.
А в голове у меня уже начали выстраиваться цифры.