Те самые суммы, которые я годами держала при себе и ни разу не произносила вслух. Окна — девять лет назад, сорок девять тысяч гривен, потому что из старых рам так дуло, что Кирилл зимой спал в вязаной шапке. Ванная — семь лет назад, тридцать девять тысяч. Крыша — три года назад, сто четыре тысячи. Почти двести тысяч моих гривен ушло в дом, который у меня на глазах собирались переписать на двадцатитрёхлетнего парня, впервые вошедшего сюда с рулеткой.
И сразу вспомнилось другое лето — то самое, когда переделывали ванную. Я тогда осторожно попросила Андрея оформить на меня хотя бы одну комнату. Он даже ложку до рта не донёс, застыл и сказал:
— Марина, ты что, разводиться собралась? Живи спокойно.
А если я сейчас промолчу? Тогда уже в понедельник всё будет считаться решённым. И каждый за этим столом потом вспомнит: я сидела рядом и не возразила.
Андрей, видимо, что-то заметил у меня на лице. Его голос вдруг стал мягче, почти ласковым.
— Марин, ну чего ты дуешься? — Он накрыл мою ладонь своей большой горячей рукой. — Хочешь, завтра съездим к нотариусу, маленькую комнату на тебя оформим. Делов-то на полчаса.
— Вот и хорошо, — Валентина даже всплеснула руками. — Умница, Андрей. А то сидите, будто чужие люди.
Олег подлил всем по рюмкам, Максим сказал, что мясо уже почти готово, гирлянда над столом мигнула и снова ровно засветилась. И я ведь поверила. Так глупо, так отчаянно поверила, что даже улыбнулась и опустилась обратно на стул.
Даниил отодвинул стакан и спросил:
— Дядь Андрей, а шкаф из маленькой комнаты будем выносить? Он там угол съедает. Я померил: диван встанет нормально, если шкаф убрать.
Он произнёс это совершенно спокойно, будто речь шла о старой лопате или мешке картошки. А у меня в ту же секунду губы будто чужими стали.
Пока Андрей говорил мне про нотариуса и завтрашний день, рулетка уже прошлась по комнате. Не по какой-то будущей. По моей.
Я поднялась и молча вошла в дом. В коридоре подтащила ту самую табуретку, на которой обычно переобувалась, встала на неё и достала с антресоли конверт, спрятанный за коробкой со старыми игрушками. Бумага за годы стала мягкой, пропахла пылью и сухой хвоей.
Вернувшись во двор, я обошла стол и положила конверт перед Даниилом — между его тарелкой и нарезанным хлебом.
— Даниил, это тебе. Договоры на окна, ванную и крышу. Там суммы, даты, всё расписано. Дом с северной стороны сыреет, весной в углу маленькой комнаты проступает мокрое пятно. Я каждый год закрашиваю его раньше, чем Андрей успевает заметить. Раз принимаешь хозяйство — принимай с открытыми глазами.
Даниил взял конверт двумя пальцами, словно это была не его вещь и вообще непонятно зачем ему её дали.
— Да я что… я ничего, — пробормотал он.
Андрей не стал кричать. Он откинулся на спинку стула и заговорил ровно, даже с какой-то весёлостью:
— Видали? До последней гривны всё помнит. Полжизни в доме прожила, а бумажки складывала, как бухгалтер. Максим, помнишь, я тебе говорил, что она в этот дом принесла? Вот, смотри. Чеки принесла.
Смех пошёл не сразу. Сначала хмыкнул Олег, потом Максим, а следом Валентина махнула рукой и тоже засмеялась:
— Ой, Марина, ну ты как не родная. Семья же, чего там считать.
А потом Андрей сказал такое, после чего мне нечем было ответить:
— Ты столько лет молчала. А при людях вдруг заговорила. Почему со мной не поговорила, Марина? Со мной, а не перед всей роднёй?
И я действительно не нашлась, что сказать. Потому что в этом он был прав. Я молчала годами. И то, что он произнёс это при всех, правду не отменяло.
Он достал телефон и прямо при гостях набрал Кирилла. Отошёл к яблоне, повернулся боком, говорил негромко, но отдельные слова всё равно долетали: «мать твоя» и «при людях».
Разъехались гости уже ближе к одиннадцати. Олег, садясь в машину, крикнул через двор, что на следующих выходных привезёт Даниилу матрас, а шкаф они с Андреем вдвоём вынесут в сарай — там работы минут на двадцать.
В доме звенела посуда. Андрей мыл тарелки сам, а такое у него случалось, наверное, раз в год.
Кирилл позвонил без двадцати двенадцать.
— Мам, ну зачем ты это при всех устроила? Отец звонил, у него голос такой, будто он сейчас заплачет. Ты бы дома с ним нормально поговорила, по-человечески.
— Кирилл, ты знаешь, что дом хотят переписать на Даниила?
— Ну и что? Это же его дом, мам. Чего ты от отца добиваешься? — Он тяжело вздохнул, как человек, которому некогда. — Ладно, я понял. Всё, целую, у нас уже поздно.
Что я могла ответить собственному сыну? Я просто опустила телефон и посмотрела на свою сумку. Она стояла возле ступеньки, прямо на полу — там, куда я сама её поставила.
Выходит, в этом доме у меня всё-таки было место. Табуретка в коридоре, на которую я присаживалась, чтобы снять обувь. Не комната, не кресло у окна, не половина кровати — табуретка. Столько лет я думала: дом — это там, где тебя ждут. А оказалось, дом — это всего лишь место, где твою сумку не оставляют на полу.
В пятницу Андрей пригласил Максима с женой и Олега. Как он сказал, надо было обмыть хорошее дело.
На этот раз мясом занимался Олег, а Андрей сидел во главе стола и раздавал указания. Даниил приехал вместе с отцом, привёз матрас в прозрачной упаковке и оставил его в сенях, прислонив к стене.
Меня за стол не позвали. Меня звали к столу — а это совсем другое.
— Марин, хлеб подай.
— Марин, лёд закончился.
— Марин, где огурцы? Солёные, не эти.
Я носила, ставила, убирала, снова приносила — быстро, почти машинально, как на смене. Со мной никто толком не разговаривал, и странным образом это даже было удобно. Как привычная боль в спине: знаешь, где тянет, и двигаешься так, чтобы лишний раз не задеть.
Максим немного подвинулся и кивнул на свободное место рядом:
— Марина, садись уже, чего ты стоишь.
— Сиди, — сказал Андрей, даже не посмотрев в его сторону. — Пусть постоит. Марина, ты завтра маленькую комнату освободи.
Он произнёс это в тарелку, не поднимая головы, тем же тоном, каким минутой раньше просил лёд.
— Что освободить? — переспросила я.
— Комнату. Шкаф в сарай уберём, я Олега попросил. Матрас вон уже стоит. Даниил пусть обживается, чего тянуть до августа.
— А мои вещи?
— Вещи тоже в сарай. Там сухо. — Он наконец поднял на меня глаза. — И ещё. Ключ от дома отдашь Даниилу. Чтобы парень под дверью не торчал, когда меня нет.
Валентина попыталась что-то вставить про варенье, но её никто не поддержал. Над столом повисла такая тишина, что стало слышно, как в мангале потрескивают угли.
Я стояла с пустой миской в руках и считала. Только уже не деньги — их я пересчитала ещё неделю назад. Теперь я считала другое. Завтра мой шкаф окажется в сарае. Послезавтра мой халат будет висеть на гвозде рядом с граблями. Через неделю ключ появится на связке у чужого мальчика, а я буду стучать в собственную дверь и ждать, откроют мне или нет. Не когда-нибудь через год. Не потом. Завтра.
А что я смогу сделать послезавтра?
— Нет, — сказала я.
— Чего? — Андрей прищурился.
— Комнату я не освобожу. И ключ я не отдам.