— Твоя задача — прибраться, накрыть на стол и всё приготовить. А потом можешь идти к телевизору, пока мы будем отдыхать, — произнёс Станислав и громко хрустнул яблоком, которое я за минуту до этого помыла и положила в вазу для гостей.
Он стоял посреди кухни в своей старой домашней футболке — крупный, самодовольный, совершенно уверенный, что всё вокруг принадлежит ему по праву. Я сжимала в руке половник. Над кастрюлей клубился пар, настенные часы над дверью отмеряли минуты, а у меня в висках так отчётливо стучало, что я невольно подумала: странно, что он этого не слышит.
— Тётя Лариса приезжает в субботу, вместе со всеми, — продолжал он, загибая пальцы, будто выдавал мне список поручений прислуге. — Достань праздничную скатерть. Холодец сделай такой же, как в прошлый раз, Лариса его нахваливала. Пирог с капустой — обязательно. В большой комнате протри пыль везде, даже на люстре. И смотри, чтобы на кухне не тянуло запахом твоих поделок. Поняла? При родне никакой вони быть не должно.
— Поняла, — тихо ответила я.
— Ну вот и хорошо. И за стол не суйся, пока мы разговариваем. Подала, убрала — и свободна. Лариса терпеть не может лишней суеты. А ты всё время мельтешишь под ногами, будто без тебя там никак.
Он ушёл, что-то насвистывая себе под нос. Я опустила половник обратно в кастрюлю и ещё долго смотрела на собственные руки. Пальцы стали жёсткими от иголок, ниток и шила, ногти я давно стригла коротко — так удобнее тому, кто работает руками. Эти руки стирали, мыли, готовили, гладили его рубашки. И эти же руки умели создавать вещи, которых Станислав не понимал и даже не пытался понять.
Он был уверен: я обслужу его родственников. Ни малейшего сомнения у него не возникло. Ему даже в голову не пришло, что я могу ответить иначе.
Чтобы стало понятно, почему именно в тот вечер внутри меня будто щёлкнул невидимый замок, нужно вернуться намного раньше. В те годы, когда слово «нет» ещё не застревало у меня в горле.
После свадьбы я работала в большой строительной компании, в отделе снабжения. Мне нравилось всё: бесконечные звонки, договоры, переговоры с поставщиками, споры из-за сроков, запах свежих папок и горячего кофе в одноразовых стаканчиках. Меня уважали. Однажды начальник при всём отделе сказал, что Галина Павловна с первого взгляда видит и сомнительную накладную, и нечестного контрагента. Ко мне обращались за советом. Я ходила на работу на каблуках и ясно ощущала: моя жизнь принадлежит мне.
Потом родилась Валерия. Станислав тогда носил нас с дочкой на руках — и буквально, и на словах, и я растаяла от этой заботы. Он повторял, что женщине положено быть с семьёй, а не пропадать в офисных стенах. Что ребёнку нужна мама рядом, а не гостья по воскресеньям. Что он зарабатывает достаточно и без труда обеспечит нас обеих.
— Побудь дома хотя бы до тех пор, пока малышка немного подрастёт, — говорил он, обнимая меня за плечи. — Мне хочется, чтобы ты была рядом. Разве я прошу слишком многого?
Я уступила. Написала заявление. Начальник долго держал его неподписанным, потом тяжело вздохнул и сказал: «Для вас наши двери всегда открыты». Я тогда поверила. Хотя, возможно, уже чувствовала: на моей карьере поставлена точка.
Потом родился Кирилл. И всё закрутилось снова: школы, кружки, простуды, собрания, кастрюли без конца, горы белья, пакеты с продуктами, детские тетради на кухонном столе. Каждый раз, когда я осторожно заводила разговор о том, что дети уже не такие маленькие и мне можно бы вернуться к работе, Станислав находил новое возражение. То у него на службе тяжёлый период, и ему нужен надёжный тыл. То кто-то из детей болеет, а чужим няням он не доверяет. То вдруг звучало: «Куда ты теперь пойдёшь? Ты столько лет не в профессии. Тебя уже никто не возьмёт».
Именно эта фраза ранила сильнее всего, потому что в ней была неприятная доля правды. За окном жизнь бежала вперёд, менялись люди, правила, работа, а я всё так же стояла у плиты.
Дети выросли быстро — как это всегда и бывает, пока ты занята чужими завтраками, рубашками и уроками. Валерия уехала учиться в другой город, а потом там и осталась. Кирилл тоже поступил, позже нашёл работу, снял жильё вместе с друзьями и стал звонить мне по выходным. Дом опустел, но требований меньше не стало. Станислав возвращался с работы и по-прежнему ожидал ужин из нескольких блюд. Он привык, что его рубашки висят выглаженные, носки аккуратно разложены парами, а к приезду его родни стол накрывается так, словно в хорошем ресторане. В его глазах я постепенно стала частью кухни — такой же надёжной, как холодильник, и такой же незаметной, пока не выйдет из строя.
Меня спасала кожа.
Эта любовь появилась давно, ещё благодаря отцу. Он был сапожником и держал маленькую мастерскую в полуподвальном помещении. В детстве я могла часами сидеть на табурете рядом с ним, вдыхая густой запах выделанной кожи, клея и обувной ваксы. Отец отдавал мне обрезки. Сначала я мастерила из них кукольные кошельки, потом делала закладки для книг, а позже сшила ремешок для часов одной однокласснице. После его смерти мне досталась старая швейная машинка с мощной толстой иглой, коробка инструментов и несколько рулонов добротной кожи, которые я спрятала на антресолях — так другие прячут письма, перевязанные лентой.
Когда дети разъехались, я снова достала всё это на свет. Сначала просто ради того, чтобы занять руки и не слушать тишину пустого дома. Сшила ремень Кириллу. Следующей вещью стал небольшой кошелёк для Валерии.