Потом я решилась на вещь посерьёзнее — сумку. Ночами, когда Станислав уже спал, я раскладывала кожу прямо на кухонном столе, выводила линии выкроек, примеряла детали одну к другой. Первая попытка вышла кривой. Вторая — тоже. Третью пришлось распороть почти целиком. Я сердилась на себя, потом вдруг начинала смеяться, снова бралась за нож и иглу, переделывала, подгоняла, училась на каждом неверном стежке.
И однажды у меня в руках оказалась настоящая вещь. Не проба, не домашняя поделка, а сумка — мягкая, плотная, с благородным оттенком спелого каштана, ровной строчкой и тёплым блеском латунных застёжек. Я перекинула её через плечо и застыла перед зеркалом в прихожей. Долго смотрела на своё отражение и не сразу поняла, почему не могу отвести взгляд. Женщина в зеркале держалась прямо и смотрела так, будто наконец вспомнила о себе.
Именно с этой сумкой я отправилась на встречу с подругой.
Оксана оставалась, пожалуй, единственной ниточкой, связывавшей меня с той жизнью, где я ещё была не только женой и матерью. Мы дружили с институтских времён. Она звала меня к себе, приглашала в гости, на прогулки, в кафе, но я годами находила причины отказаться: то ужин не приготовлен, то Станиславу неприятно, когда меня нет дома, то дома «дел полно». В тот день мы сидели в маленьком кафе у метро. Оксана лениво мешала сахар в чашке, потом вдруг перестала двигать ложкой и уставилась на моё плечо.
— Галина, подожди-ка… Это откуда?
— Что именно? — не поняла я.
— Сумка. Дай посмотреть.
Она взяла её осторожно, почти бережно, как берут что-то живое и хрупкое. Повернула боком, заглянула внутрь, провела пальцем по шву, проверила подкладку, застёжки, ручки.
— Это Италия? Или Франция? Сколько ты за неё заплатила?
— Нисколько, — ответила я и почувствовала, как у меня вспыхнули щёки. — Я сама её сделала.
Оксана подняла на меня глаза. В её взгляде было то, чего я давно уже не встречала: не снисходительность, не жалость, не дежурное «молодец», а живое, горячее восхищение.
— Сама? Ты сама? — переспросила она. — Галина, ты вообще понимаешь, что у тебя получилось? Ты знаешь, сколько подобные вещи стоят в бутиках? Я хочу такую. Только не копию — мою. Под мой рост, под мои вещи, под мой цвет. Возьмёшься?
Я смутилась и начала мямлить, что это так, пустяки, домашняя забава. Оксана хлопнула ладонью по столу, и чашки тихо звякнули.
— Даже не смей так говорить. Это не забава, это дар. Назови цену, я заплачу.
Через неделю я привезла ей сумку глубокого вишнёвого цвета. Оксана заплакала прямо в прихожей, прижимая её к себе, а потом тут же стала кому-то звонить. Сначала двум знакомым, потом ещё нескольким. Женщины приходили посмотреть, брали мои изделия в руки, трогали кожу, примеряли перед зеркалом, обсуждали оттенки и формы — и заказывали.
Постепенно мой кухонный стол превратился в маленькую мастерскую. Днём, пока Станислав был на работе, я доставала кожу, инструменты, нитки, фурнитуру. К его возвращению всё пряталось в большую коробку, а кухня долго проветривалась, чтобы в доме не осталось запаха кожи и клея.
Заработок был небольшой, но он был мой. Когда я впервые сложила эти деньги в старую жестяную коробку из-под печенья, пальцы у меня задрожали. Не из-за суммы. Из-за странного, почти забытого чувства: я снова могла что-то сама, снова чего-то стоила.
Долго скрывать это не удалось. Однажды Станислав пришёл раньше обычного и застал меня за кухонным столом. Передо мной лежала выкройка, рядом — шило, ножницы, куски кожи, коробочка с замками и кольцами. Он остановился в дверях и молча оглядел всё это.
— Это ещё что такое? — спросил он наконец.
— Шью сумки, — сказала я. — Знакомые заказывают.
— Знакомые, — протянул он с усмешкой. — Ну конечно. И сколько же тебе за это дают? Наверное, уже разбогатела?
— Немного. Но на материалы хватает, и кое-что остаётся.
— Галина, — он сел напротив, взял готовую деталь, покрутил в руках и бросил обратно на стол, — ты взрослая женщина. Нашла бы себе нормальное занятие. От этой ерунды весь дом пропах. Я прихожу домой, а у меня тут будто сапожная мастерская.
— Мой отец был сапожником, Станислав.
— Вот именно. Всю жизнь возился с чужими ботинками — и что нажил? Я не хочу, чтобы моя жена копалась в коже и нитках. Заканчивай с этим баловством. В спальне обои давно отходят, вот чем надо заняться. Купи краску, выбери цвет, ты же всё равно дома, сама справишься.
Я ничего не ответила. Тогда я ещё умела только молчать. Но той ночью, лежа рядом с мужем, который почти сразу захрапел, я смотрела в потолок на тонкую трещину и снова слышала его слово: «ерунда». Для него ерундой было всё, что появлялось не ради его удобства. Всё, что я придумывала сама. Всё, в чём не было места его желаниям.
Потом такие разговоры повторялись снова и снова. Станислав заставал меня за работой и вздыхал так тяжело, будто я занималась чем-то постыдным. Говорил, что люди будут смеяться: жена начальника отдела сидит дома и мастерит какие-то кошельки. Называл мои сумки «игрушками», «детским садом», «женскими фантазиями».
Однажды за ужином, когда к нам пришли знакомые, он вдруг сказал с весёлой издёвкой:
— А наша Галина теперь дизайнер. Шьёт мешки для богатых дамочек. Глядишь, скоро на Неделе моды выступит.
Гости рассмеялись. Я тоже улыбнулась — как положено, как будто мне было смешно вместе со всеми. Потом вышла на кухню, чтобы никто не увидел моего лица. Руки дрожали так сильно, что тарелка выскользнула и разбилась об пол. Из комнаты крикнули:
— Галина, ты там жива?
— Всё хорошо, — ответила я. — Просто тарелку уронила.
А заказов становилось всё больше. Оксана приводила подруг, те рассказывали своим знакомым. Одна женщина, жена врача, заказала сразу три сумки — для дочерей. Я шила ночами, потому что дни целиком забирал дом. Станислав по-прежнему требовал горячие обеды, выглаженные рубашки, чистоту и порядок. Я успевала всё, а потом едва держалась на ногах.
Но каждый раз, когда заказчица брала готовую сумку, прижимала её к груди и говорила: «Галина, да вы настоящая волшебница», во мне будто расправлялось что-то давно согнутое.