Дочь узнала обо всём по телефону и отреагировала так громко, что мне пришлось отвести трубку в сторону.
— Мам! — почти вскрикнула Валерия. — Ты делаешь сумки и всё это время молчишь? Срочно пришли фото. Прямо сейчас!
Я выбрала несколько снимков и отправила ей. Минут через сорок она перезвонила. Голос у неё изменился: стал тихим, будто она пыталась справиться с волнением.
— Мам, это потрясающе. Ты хоть понимаешь, что работаешь лучше, чем многие дизайнеры, которых я видела? Тебе надо открывать своё дело. Я серьёзно.
— Валерия, перестань, — растерялась я. — Папа ведь говорит…
— Мама, — резко остановила она меня. — Что говорит папа, я слышу с детства. А ты сама что думаешь?
После этих слов в трубке повисла тишина. Я хотела ответить, но не смогла. Впервые за долгое время у меня спросили не о том, что нужно сделать, а о том, чего хочу я.
И вот теперь, накануне дня рождения тёти Ларисы, я стояла у плиты с половником в руке и слышала, как Станислав прошёл в комнату и включил телевизор. Впереди меня ждал знакомый до боли сценарий: вымыть, начистить, приготовить, расставить тарелки, подать блюда, а после незаметно уйти в спальню и сидеть там тихо, пока его родственники будут праздновать за моим столом, под моей люстрой, угощаясь тем, что сделано моими руками.
Я заранее видела каждую деталь этого вечера. Лариса пройдётся глазами по гостиной и обязательно заметит, что скатерть уже не такая белая, как раньше. Двоюродный брат Станислава начнёт важно рассуждать, что настоящая женщина должна знать своё место — возле плиты. Невестка Ларисы усядется в углу и, прикрыв рот ладонью, будет шептаться о том, как я сдала и постарела. А Станислав, довольный и сытый, станет принимать похвалы за мои голубцы, салаты и пирог так, словно сам с утра стоял у кастрюль.
Я терпела это не день и не год. Терпела десятилетиями. Летом, осенью, на юбилеях, именинах, семейных встречах, где всем находилось место, кроме меня самой.
В ту ночь сон ко мне так и не пришёл. Я лежала рядом со Станиславом, слушала его размеренное дыхание и смотрела в темноту. Перед глазами одно за другим возникали мои собственные лица: юная Галина в строгом костюме, Галина с ребёнком на руках, Галина у плиты, Галина, склонившаяся над кожей с иглой и нитками. И вдруг внутри всё стало удивительно ясным. Без истерики, без обиды, без рыданий. Просто что-то заняло своё место. Так, наверное, бывает, когда много лет гребёшь против течения, а потом неожиданно понимаешь: можно не бороться с рекой, а выйти на берег.
Утром, пока Станислав завтракал, я поставила перед ним чашку и сказала:
— Станислав, нам нужно поговорить.
Он даже не поднял глаз от телефона.
— Потом. После праздника. Сейчас не до этого, голова забита.
— Хорошо, — ответила я спокойно. — После праздника.
Он кивнул, вполне довольный собой. Ему и в голову не пришло, что привычный порядок уже дал трещину.
В пятницу я сделала всё, что от меня ожидали. Вытерла пыль, перемыла окна, до блеска натёрла пол, разобрала сервант, выгладила скатерть. Но в субботу утром, когда Станислав поехал за тортом и букетом для тётки, я поставила на кухонный стол пустую тарелку. Рядом положила короткую записку.
Потом достала из шкафа дорожную сумку, которая давно стояла без дела, будто ждала именно этого утра. Сложила несколько вещей, жестяную коробку из-под печенья с отложенными деньгами, свои инструменты, выкройки и два рулона кожи, оставшиеся ещё от отца. После этого набрала Оксану.
— Приезжай, — сказала она сразу, даже не дав мне договорить. — Я тебя жду. Комната свободна.
Такси уже стояло у подъезда. Я на секунду задержалась и посмотрела на окна нашей квартиры. Там остались тридцать лет моей жизни. Но внутри не было ни ужаса, ни тоски, ни желания вернуться. Только непривычная лёгкость — чистая, прозрачная, почти детская, как после долгой болезни, когда впервые выходишь на улицу и можешь глубоко вдохнуть.
В записке я оставила всего одну фразу: «Станислав, я ухожу. Стол накрой сам».
Телефон зазвонил, когда машина ехала вдоль набережной. Сначала Станислав говорил сдержанно, почти растерянно: мол, где я, гости вот-вот придут. Потом в его голосе появилась злость. Ещё через несколько минут он уже кричал. Я смотрела на мосты за окном и не отвечала.
Позже о том, что случилось дома, мне рассказал его двоюродный брат. Он неожиданно позвонил и спросил:
— Галина, это правда, что ты ушла от него?
Оказалось, Лариса весь вечер просидела мрачная и молчаливая, а потом уехала раньше остальных. На пороге, как мне передали, она бросила Станиславу:
— Довёл жену, а теперь стоит удивляется.
Но тот вечер уже не имел ко мне отношения. Я сидела на кухне у Оксаны, пила чай с мёдом и впервые за много лет никуда не спешила. Никто не звал меня подать горячее, никто не требовал чистую тарелку, никто не смотрел так, будто я обязана исчезнуть сразу после того, как всех накормила.
На следующий день Станислав приехал к Оксане. Он стоял в дверях помятый, злой и одновременно растерянный, словно до конца не верил, что я действительно могу не пойти за ним.
— Галина, хватит устраивать спектакль, — сказал он жёстко. — Собирайся домой. Ты опозорила меня перед всей роднёй.
— Я никого не позорила, Станислав. Я просто ушла.
— Из-за чего? Из-за одной просьбы? Да так живут все нормальные семьи. Ты что, не понимаешь, что семья держится на женщине?
— Понимаю, — ответила я. — Именно поэтому я и ухожу. Наша слишком долго держалась только на мне.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Ты сошла с ума. Куда ты пойдёшь? Кому ты нужна со своими сумками? Через месяц сама прибежишь, когда останешься без денег.
— Посмотрим, — сказала я и закрыла дверь.
Заявление на развод я подала в понедельник. Руки дрожали только в тот момент, когда я ставила подпись. А потом вдруг наступило спокойствие. Глухое, ровное, настоящее.
На выходные приехала Валерия. Она привезла ноутбук, камеру и целый ворох идей, записанных в телефоне. Кирилл тоже приехал — вместе с приятелем-фотографом. Мы разложили прямо на полу в квартире Оксаны все сумки, которые я сшила за последние годы. Дети рассматривали их, переставляли, ловили свет, спорили о ракурсах и снимали одну за другой.
Валерия ходила вокруг меня, что-то быстро объясняя про стиль, подачу, узнаваемость и историю бренда. А Кирилл, обычно немногословный и сдержанный, вдруг начал говорить уверенно и горячо — о том, что мои вещи нельзя просто фотографировать как товар, их нужно показывать как живую историю.