— Дим, ты прости меня за тот случай, — наконец выдохнул он почти беззвучно. — Как вспомню, так стыдно становится. Хоть сквозь землю провались.
— Всё давно проехали, Вить, — спокойно ответил Дмитрий. — Садись лучше. Пирожки ещё горячие, попробуй.
Наталья Павловна явилась ровно к двум. Ирина услышала, как у калитки требовательно звякнул звонок, набросила на плечи кофту и вышла на крыльцо. За оградой, прямо на притоптанном снегу, стояла мать — всё в том же зелёном пальто с каракулевым воротником, только теперь воротник местами лоснился и был заметно потёрт. На голове у неё красовался новый платок: тёмно-бордовый, с крупными жёлтыми цветами. В одной руке она держала объёмную хозяйственную сумку, сверху прикрытую полотенцем, будто несла не гостинец, а важную тайну. Лицо у Натальи Павловны было собранное, строгое, даже торжественное — так, наверное, выглядят люди, которые идут не в гости, а на серьёзный приём, где им предстоит отстаивать своё достоинство.
— Мам, проходи, — сказала Ирина и потянулась к кнопкам на панели. — Код сорок пять, ноль шесть. Я сейчас открою.
Изнутри щёлкнул замок, створка калитки подалась вперёд.
— Вот, открыто.
Наталья Павловна переступила порог двора и тут же, не глядя на дочь, бросила:
— Неплохо устроились. Уже и замки с кодами понадобились.
— Сейчас у многих так, мам, — мягко ответила Ирина.
— Раньше без этого обходились.
— Раньше и чужие по дворам так не шастали.
Мать резко повернула голову. В её взгляде мелькнуло что-то колючее, готовое вспыхнуть ссорой, но Ирина смотрела спокойно, без вызова, даже с лёгкой улыбкой. Наталья Павловна не нашла, за что зацепиться, и, поджав губы, направилась к дому.
В гостиной её появление встретили по-разному. Вера Павловна, по натуре женщина добродушная и мирная, первой поднялась навстречу, поздоровалась вежливо, хотя в её голосе всё равно слышалась осторожность. Виктор Ильич ограничился сдержанным кивком и крепким рукопожатием. Тётя Раиса, заметив вошедшую, вдруг с преувеличенным усердием занялась блюдом с пирогами, будто именно в эту секунду от их расположения зависела судьба всего праздника. Марина быстро подошла к матери, обняла её за плечи, что-то зашептала прямо в ухо. Наталья Павловна после этих слов заметно оживилась: выпрямила спину, подняла подбородок, и на её лице появилось знакомое выражение человека, которого обидели, но который всё равно намерен держаться выше всех.
За стол уселись ближе к половине третьего. Дмитрий занял место во главе — в белой рубашке и тёмно-зелёном жилете, подаренном Ириной ещё на прошлые именины. Он выглядел уверенно, солидно и спокойно, словно всё происходящее заранее продумал и держал под контролем. По бокалам разлили домашнюю наливку и морс, посыпались пожелания, добрые шутки, короткие тосты. Звенели вилки, двигались тарелки, кто-то смеялся, кто-то просил передать салат. Стол жил своей шумной праздничной жизнью и гудел, как пчелиный улей.
Наталья Павловна сидела справа от зятя, рядом с Мариной. Ела она совсем немного, зато смотрела внимательно и много. Её взгляд скользил по скатерти, по блюдам, по банкам с домашними заготовками, по лицам гостей. С каждым новым кругом этого осмотра её лицо становилось всё более пасмурным. Наконец она резко отодвинула стул, поднялась, постучала вилкой по краю тарелки и громко произнесла:
— Прошу минуточку внимания, дорогие гости. Я тоже не с пустыми руками приехала. Привезла имениннику подарок и угощение. Хочу, чтобы все попробовали.
Она поставила на стол свою сумку, неторопливо развязала полотенце и достала литровую банку. Банка была яркая, с пёстрой этикеткой: на ней красовался раздутый, почти мультяшный огурец в смешной шляпе, а рядом крупными буквами было написано: «Хрумка. Огурчики сладко-пряные. Завод “Зелёная пристань”».
На несколько мгновений в комнате повисла странная тишина. Все невольно уставились на банку. Огурцы внутри выглядели не слишком убедительно: бледноватые, размякшие, какого-то болотного оттенка, они лениво плавали в мутной жидкости.
— Вот, Дима, — с важностью сказала Наталья Павловна, обводя присутствующих победным взглядом. — Привезла тебе настоящие огурцы. Хорошие. Магазинные. Проверенные. Не то что всякие там, которые по погребам киснут да портятся. У меня, между прочим, вкус тонкий. Я понимаю, каким должен быть приличный огурец. Так что угощайтесь, не стесняйтесь!
Она с усилием открутила крышку. В ту же секунду по комнате расползся резкий запах уксуса, смешанный с приторной химической сладостью. Марина едва заметно сморщила нос. Тётя Раиса заинтересованно наклонилась ближе. Виктор Ильич чуть приподнял брови, но промолчал.
Наталья Павловна подцепила вилкой один огурец, выложила его на маленькое блюдце и торжественно подвинула к Дмитрию.
— Ты у нас сегодня главный, Дима. Значит, тебе и пробовать первому. Оцени. Может, поймёшь наконец, как надо делать.
Дмитрий посмотрел на блюдце. Огурец лежал на нём вялой зелёной тушкой и медленно выпускал из себя желтоватую жидкость. Дмитрий взял вилку, отрезал крохотный кусочек и отправил в рот. Жевал он неторопливо, с таким серьёзным и задумчивым видом, будто разбирал не закуску, а сложную философскую проблему. Гости замерли, ожидая его вердикта.
— Ну? — не выдержала Наталья Павловна.
— Любопытно, — наконец сказал Дмитрий. — Очень… своеобразно.
— Вот! — тут же подхватила она, расправляя плечи. — Своеобразно! А не эти ваши деревенские, где одна соль!
Дмитрий поднял на неё глаза и совершенно серьёзно произнёс:
— Наталья Павловна, главное тут в том, что ничего похожего я раньше действительно не ел. Он будто бы даже не совсем огурец. Скорее напоминает резиновый мячик, который долго держали в сладком уксусе. Но, возможно, это просто моя ограниченность. Вы ведь у нас человек с утончённым вкусом.
Где-то сбоку кто-то не выдержал и фыркнул. Похоже, это был Антон, но он тут же сделал вид, что подавился, закашлялся и прикрылся салфеткой. Тётя Раиса быстро прижала ладонь ко рту. Виктор Ильич внимательно уставился в узор на скатерти и деловито прочистил горло.
— А я тоже попробую, — неожиданно сказала Вера Павловна. Она не любила неловких ситуаций и всегда старалась смягчить острые углы. — Можно, Наталья Павловна?
— Конечно, конечно, — оживилась та. — Берите, не жалейте.
Вера Павловна выбрала огурчик, осторожно откусила кончик и застыла. На её лице медленно проступило изумление: брови поползли вверх, глаза округлились, губы попытались удержать приличное выражение.
— Ну как? — с надеждой спросила Наталья Павловна.
— Удивительно, — с трудом выговорила Вера Павловна. — Очень удивительно. Сладкий такой… почти как конфета. Только с огуречным оттенком.
— Вот именно! — удовлетворённо сказала Наталья Павловна.
— А можно я кое-что уточню? — подала голос тётя Раиса, утирая выступившие от сдерживаемого смеха слёзы. — Наташа, а тут на этикетке написано, что срок годности закончился ещё в ноябре. Ты где это купила?
Наталья Павловна вздрогнула, резко схватила банку и поднесла к глазам. Мелкие цифры, отпечатанные у самого донышка, и правда сообщали, что содержимое следовало съесть ещё два месяца назад. Лицо Натальи Павловны переменилось так быстро, что Марина испуганно тронула её за локоть.
— Мам, ну, может, в магазине не посмотрели…
— Посмотрели они или не посмотрели — какая разница! — вскинулась Наталья Павловна. — Главное, что вкус нормальный!
— Нормальный, — с каменным лицом подтвердил Виктор Ильич и налил себе немного наливки. — Даже очень. Я бы сказал, с выдержкой.
После этих слов удержаться уже не смог никто. Первым громко расхохотался Антон, за ним прыснула Юлия, потом тётя Раиса, а следом смех прокатился по всему столу. Даже Виктор, который до этого старался прятаться за тарелкой и вести себя незаметно, вдруг фыркнул и затрясся всем своим крупным телом. Марина кусала губы, пытаясь сохранить серьёзность, но уголки её рта всё равно дрогнули. Смеялись не зло и не жестоко — скорее от нелепости момента, от невозможности дальше притворяться, что всё в порядке.
Наталья Павловна стояла посреди комнаты, выпрямившись во весь рост, с банкой в руке. Лицо её налилось густой краснотой, а вилка в пальцах мелко подрагивала. Она то открывала рот, то снова сжимала губы, но нужных слов не находила. Глазами она искала поддержки. Марина опустила взгляд. Виктор сосредоточенно рассматривал свою тарелку.
Ирина, сидевшая в дальнем конце стола, почувствовала, как внутри у неё неприятно сжалось. Ей самой было и смешно, и горько, и стыдно за эту банку, за мать, за всех сразу. Она быстро поднялась, обошла стол и подошла к Наталье Павловне.
— Мам, пойдём, я тебе горячего положу, — тихо сказала она, осторожно коснувшись её плеча. — Садись, пожалуйста. Ну садись.
— Не трогай меня, — прошипела мать и резко сбросила её руку. — Думаешь, я не вижу, как вы все надо мной потешаетесь? Думаешь, не понимаю?
— Мам, никто над тобой не смеётся.
— Все смеются! Все до одного! — Наталья Павловна ткнула вилкой в сторону гостей. — Вы думаете, я не знаю, что обо мне говорите? Старая тёща, вредная, жадная, в чужой погреб нос суёт! А я, между прочим, старалась для вас!
— Мам, успокойся, прошу тебя.
— Не буду я успокаиваться! — Голос у неё сорвался, стал тоньше, почти детским. — Я вам всю жизнь отдала! Одна вас растила, всё на себе тащила!
Тишина опустилась сразу. Смех оборвался, словно его задуло сквозняком. Дмитрий медленно отодвинул стул, поднялся и подошёл к Наталье Павловне. Он поставил перед ней чистую тарелку и сказал негромко, без насмешки:
— Наталья Павловна, вы действительно много для семьи сделали. И никто этого не забывает. Но огурцы из этой банки мы всё-таки есть не станем. А вот наши, из погреба, если хотите, Ирина сейчас принесёт. Бочковые. Попробуете и сравните. А потом, если понравятся, заберёте пару банок домой. Не за проверку и не в счёт чего-то. Просто как гостинец.
Наталья Павловна долго смотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то неуловимое: то ли обида, то ли растерянность, то ли усталость, которую она годами прятала от всех и даже от самой себя. Потом она тяжело опустилась на стул и поставила банку на стол. Стекло глухо стукнуло о деревянную поверхность.
— Ладно, — сказала она хрипло. — Неси уж свои.
Ирина почти бегом ушла в кладовку. Через минуту она вернулась с трёхлитровой банкой бочковых огурцов. В рассоле виднелись укропные зонтики, дубовый лист, зубчики чеснока на дне. Огурцы были крепкие, пупырчатые, тёмно-зелёные, с малахитовым отливом. Когда Дмитрий открыл крышку, по комнате разошёлся такой густой, честный, пряный запах, что у многих невольно зашевелились ложки и вилки.
Он достал один огурец и положил его на блюдце перед Натальей Павловной.
Она взяла его двумя пальцами, будто всё ещё сомневалась, стоит ли уступать, и откусила. Огурец хрустнул так громко, что этот звук услышали все. Наталья Павловна жевала долго, с закрытыми глазами. В комнате никто не произносил ни слова.
— Ну? — первой не выдержала тётя Раиса.
— Обычные огурцы, — буркнула Наталья Павловна, не открывая глаз. — Соли многовато.
— Соли как раз сколько нужно, — спокойно возразил Виктор Ильич.
— А я говорю — многовато.
Ирина присела рядом с матерью на корточки.
— Мам, возьми две банки. Я сейчас пакет соберу.
— Не надо мне, — проворчала та. — Я не за огурцами сюда приехала.
— Я знаю, — тихо ответила Ирина. — Всё равно возьми.
Постепенно праздник снова вошёл в своё русло. Сначала подняли бокалы за именинника, потом Виктор Ильич достал гармошку, которую предусмотрительно принёс с собой, и за столом запели. Спели одну песню, потом вторую. Антон рассказывал какую-то историю, Юлия смеялась, тётя Раиса спорила с Верой Павловной о рецепте пирожков. Дмитрий уже снова улыбался гостям и подливал морс детям. Наталья Павловна сидела молча, нахмурившись, положив руки на колени. Время от времени она бросала взгляд на Ирину, но ничего не говорила. Марина подсела к ней ближе и попыталась что-то прошептать, однако мать лишь упрямо мотнула головой, и Марина, обиженно поджав губы, отодвинулась.
К шести вечера гости начали собираться. Кто-то искал шарф, кто-то благодарил за угощение, кто-то заворачивал в салфетку пирожок «на дорожку». В доме стало прохладнее и тише, праздничный шум постепенно растаял.
Ирина вышла проводить мать до калитки. Они шли рядом по аккуратно расчищенной дорожке между высокими сугробами. Снег в свете дворового фонаря искрился мелкими холодными огоньками. Наталья Павловна несла пакет с двумя банками огурцов, но держала его так, будто эта ноша досталась ей против воли: не смотрела на него и почти отводила руку в сторону.
У калитки щёлкнул кодовый замок. Наталья Павловна остановилась, посмотрела на металлическую панель с кнопками и вдруг спросила:
— А код-то какой?
Ирина чуть помолчала.
— Мам, я тебе скажу. Но не сейчас.
— Это почему ещё?
— Потому что, когда ты приедешь, ты сначала позвонишь. А я выйду и сама тебе открою.
— Значит, как чужая буду стоять.
— Нет, мам. Как своя. Свои тоже звонят, когда приходят.
Наталья Павловна поджала губы.
— Вон как теперь у вас заведено. Ну смотри, Ирина. Марина на тебя обиделась.
— Если Марина обиделась, пусть сама придёт и скажет.
— И Валерия Петровна тоже недовольна. Я ей уже сказала, что картошки не будет.
— Значит, купишь ей картошку.
— А вот не куплю, — упрямо ответила мать. — Пусть сидит недовольная.
Ирина посмотрела на неё и вдруг неожиданно для самой себя улыбнулась.
— Мам, у Марины в апреле юбилей. Сорок лет. Ты ведь будешь стол накрывать?
— А как же, — сразу отозвалась Наталья Павловна. — Конечно, буду.
— Тогда приезжай в начале апреля. Сядем вдвоём, спокойно посчитаем, что тебе нужно. Что смогу дать — дам. Честно. Без тетрадки.
— Без тетрадки, значит, — недоверчиво проворчала мать. — Ишь ты.
— Без тетрадки.
Наталья Павловна некоторое время молчала. Она смотрела на заснеженную дорогу, где в сумерках уже мигали фары подъезжающей машины.
— Ладно, — сказала она наконец. — Посмотрим. А огурцы у тебя, Ирина, и правда ничего. Только соли в следующий раз поменьше клади.
— Обязательно, мам.
— Вот и клади поменьше.
Она шагнула за калитку и пошла к машине. Ирина осталась стоять у ворот, провожая её взглядом. В сереющих зимних сумерках ещё долго виднелся тёмно-красный платок с жёлтыми цветами, пока он наконец не исчез за поворотом.
— Мам! — крикнула Ирина вслед. — Только ты сначала позвони!
— Посмотрим! — донеслось из темноты.