— Убирай объявление. Прямо сегодня. Мой сын зарегистрирован в этой квартире, значит, продавать её ты не будешь, — произнёс Анатолий, едва я успела приоткрыть дверь.
Внутрь он заходить не стал. Так и остался на лестничной площадке — в синей рабочей куртке, на которой уже целый год не было второй пуговицы. В руке он держал телефон, повернув экран ко мне. А на экране — моя кухня: снимки, которые риелтор сделала в прошлый вторник. Герань у окна, свежая клеёнка с жёлтыми лимонами.
— Какой ещё сын? — не сразу поняла я. — Где он зарегистрирован?
— Здесь. Матвей. Уже третью неделю.
Я почему-то смотрела не на Анатолия, а на соседскую дверь. У Нины Павловны с позапрошлого года там висел старый календарь: рыжий кот сидит в плетёной корзине, месяц — декабрь. Снять его никто так и не собрался. Каждый раз выношу мусор — и снова упираюсь взглядом в этого кота.
— Ты не имел на это права, — сказала я наконец. — Квартира моя. Без моего согласия никого сюда зарегистрировать нельзя.
— Ребёнка к отцу можно прописать. Разрешение собственника не требуется. Я всё выяснил, Марина, не переживай.
Он говорил ровно, почти буднично, будто обсуждал прогноз погоды. А я стояла перед ним в старом халате, с влажными после душа волосами, и понимала: да, выяснил. Анатолий всегда так делал — сначала узнавал, где лазейка, а потом уже действовал. Тридцать лет я наблюдала одно и то же.
Тридцать лет мы прожили в этой однокомнатной квартире на четвёртом этаже, в доме без лифта. Здесь выросла Полина. На этой маленькой кухне она сидела над тетрадками, пока я жарила котлеты. А полтора года назад Анатолий вернулся со смены, сел на табурет прямо в куртке и сообщил, что разлюбил. Что Валерия ждёт от него ребёнка. Что бумаги на развод уже готовы, жильё будем делить, и мне ещё следует быть благодарной за то, что он не выставил меня за дверь.
Эту квартиру мы купили в девяносто девятом году на деньги моей матери. Мама тогда продала свою половину дома в селе и привезла нам всю сумму, завёрнутую в старую газету. Расписку, конечно, не взяла: кто же требует расписку с родной дочери. В суде доказать я ничего не смогла. Квартиру поделили пополам.
Свою долю Анатолий оформил на меня у нотариуса за четыреста восемьдесят тысяч гривен. Сто восемьдесят тысяч дала Полина, остальное я взяла в банке на пять лет. А спустя два месяца на молокозаводе, где я двадцать пять лет проработала диспетчером, сократили весь наш отдел. Вот и вся арифметика моей жизни.
— По договору ты обязан сняться с регистрации до первого ноября, — напомнила я. — Или уже забыл?
— Не забыл. Я выпишусь, если обещал. А Матвей останется.
— На каком основании?
— Детский сад, Марина. У вас во дворе новый открыли. А в нашем районе очередь на два года вперёд. Валерии летом надо выходить на работу. Хозяйка квартиры, которую мы снимаем, о регистрации и слышать не хочет. Больше вариантов нет.
— А мне что делать? Двадцать второго числа платёж по кредиту, а пособие у меня меньше этого платежа.
— Сдавай квартиру. Регистрация сдавать не мешает.
— Мне аренды не хватит. Мне долг закрыть нужно, чтобы под старость не остаться должницей у банка. Я уже присмотрела гостинку на Садовой. Разницы как раз хватило бы на кредит.
Анатолий только дёрнул плечом и принялся застёгивать куртку, хотя она и без того была застёгнута — на ту самую единственную пуговицу.
— Сними ребёнка с регистрации, Анатолий. Я тебя по-человечески прошу.
— А если не по-человечески? — он впервые за весь разговор посмотрел мне прямо в глаза. — В суд пойдёшь? С кем судиться собралась, Марина? Ему девять месяцев.
После этого он развернулся и пошёл вниз. Медленно, придерживаясь за перила, как ходят люди, у которых давно болят колени.
Что появилось раньше — моё объявление о продаже или его регистрация Матвея, — я так и не выяснила. Потом Анатолий каждый раз рассказывал по-разному, а я в какой-то момент просто перестала спрашивать.
Вечером позвонила риелтор Кристина. Голос у неё был такой, каким обычно сообщают, что в магазине закончился хлеб.
— Марина Сергеевна, я заказала справку о зарегистрированных лицах для банка покупателей. Там указан ребёнок. Вы знаете об этом?
— С сегодняшнего обеда знаю.
— Банк такую квартиру под ипотеку не одобрит. Денис и Ирина — нормальные ребята, но ждать, пока вы всё это решите, они не будут. Никто не хочет покупать жильё с зарегистрированным младенцем: потом опека, суды, лишние риски. Я пока придержу сделку. Неделю они, возможно, подождут, но дальше ничего обещать не могу.
Наутро я всё равно отправилась в ЦНАП. Мне нужно было увидеть эту справку собственными глазами.
В очереди передо мной сидел мужчина с клеткой на коленях. Внутри метался зелёный попугай и без остановки повторял одно слово — то ли «Павел», то ли «пенсия». Мужчина виновато извинялся перед каждым, кто оборачивался. Попугай, разумеется, не замолкал.
Девушка за окошком повернула ко мне монитор.
— Зарегистрированы двое: Кочетков Анатолий Сергеевич и Кочетков Матвей Анатольевич. Матвей Анатольевич вам кем приходится?
— Никем, — ответила я.
Она подняла на меня глаза, но дополнительных вопросов задавать не стала. Молча распечатала справку и поставила печать.