В просторной родительской хате-пятистенке Николая Павловича стояла такая тяжёлая тишина, что в ней резал слух любой слабый звук — даже сухой треск остывающих сосновых венцов. На широком дубовом столе, за которым когда-то гремели шумные застолья лесозаготовителей, теперь лежали не закуски и бутылки, а белые листы с печатями.
Рядом с папкой из киевского кардиологического центра, где чёрным по белому значился страшный диагноз — крупная аневризма восходящей аорты с признаками расслоения, — были разложены три банковских ответа. Все три, из разных коммерческих банков, звучали одинаково сухо и беспощадно: в кредите отказано.
Николай сидел за столом, почти не двигаясь. Тяжёлые локти упирались в столешницу, а он прижимал онемевшую ладонь к груди, где тупо и горячо ныло, будто под рёбрами перекатывался раскалённый осколок. Дышать становилось всё труднее: каждый третий вдох срывался, словно сердце на мгновение забывало, как ему биться.
Врач в клинике не стал смягчать правду.
— У вас, Николай Павлович, максимум месяц, — сказал он тогда ровным голосом. — Стенка клапана истончилась почти до состояния папиросной бумаги. По бесплатной государственной программе очередь расписана на год вперёд, вы её просто не дождётесь. Нужна срочная эндоваскулярная операция с протезированием в платном отделении. Стоимость — один миллион сто двадцать тысяч гривен. Ищите деньги.
А искать их было уже негде.
Всего год назад Николая Павловича в трёх соседних громадах называли едва ли не самым состоятельным человеком. У него была своя пилорама, по лесным дорогам ходили три мощных импортных лесовоза, на окраине села поднимался двухэтажный дом, а сам он смотрел на односельчан с ленивым, уверенным превосходством человека, привыкшего распоряжаться и деньгами, и людьми.
Но прошлой весной всё разом пошло под откос. Сначала сгорел склад готового пиломатериала вместе с сушильными камерами — выгорел подчистую, до чёрного пепла. Затем крупный мебельный комбинат в Киеве, с которым Николай работал по крупному контракту, объявил себя банкротом и оставил его с непогашенными обязательствами по лизингу. Банк быстро забрал технику, опечатал цех, недостроенный особняк ушёл в залог. От прежнего размаха остались только старая родительская хата на краю села, разбитый пикап да болезнь, которая подкралась в тот момент, когда защищаться было уже нечем.
Николай медленно поднял веки, будто налитые свинцом, и посмотрел в угол, где на потемневшей полке стояла старая фотография матери. И вдруг сквозь боль, давившую изнутри грудную клетку, в памяти всплыл жаркий августовский день шестилетней давности.
Тогда на это же крыльцо поднялась его младшая сестра Марина. Она приехала из райцентра обычным рейсовым автобусом — похудевшая, осунувшаяся, с тёмными кругами под большими испуганными глазами. У Марины нашли опухоль. Врачи торопили: нужна была сложная операция в специализированной киевской клинике, и тянуть было нельзя. Требовалось триста двадцать тысяч гривен. Для женщины, которая работала делопроизводителем в районной библиотеке и одна растила сына после развода, такая сумма казалась недосягаемой.
Марина пришла не за милостыней. Она принесла документы на свою скромную однокомнатную квартиру в старой пятиэтажке, положила перед старшим братом ключи и, с трудом удерживая слёзы, тихо произнесла:
— Николай, выручи меня. Дай под залог квартиры, хоть с процентами, хоть как чужому человеку. Я всё верну, до последней гривны отработаю. Только не дай мне умереть… У меня же Матвей в седьмой класс перешёл.
А у Николая в тот день как раз поступили деньги за партию круглого леса. На расчётном счёте лежал один миллион гривен. Он уже присмотрел в Киеве подержанный, но крепкий манипулятор для погрузки хлыстов, мысленно расширял делянки, просчитывал новые поставки и чувствовал себя полновластным хозяином леса.