— Марина, не мели чепухи, — отрезал он тогда холодно и даже не потрудился взглянуть на справки, которые она принесла. — У меня средства в деле. Предприятие не терпит, когда из него выдёргивают такие суммы. Сниму восемьсот тысяч гривен — сорвётся поставка, конкуренты тут же подомнут рынок. Для чего у нас государство? Ходи по кабинетам, добивайся квоты, требуй бесплатного лечения. Люди болеют каждый день, но не каждый бежит ложиться под нож за такие безумные деньги.
— Николай, какая ещё квота?! — Марина сорвалась на плач и прямо на крашеные доски опустилась перед ним на колени. — Врач сказал: нужно успеть до октября, потом пойдут метастазы! Остался один месяц, братик! Мы же с тобой одна кровь. Неужели эта твоя железная машина тебе дороже родной сестры?
Её слёзы только раздражили его. Николай скривился, будто от надоедливого жужжания, поднялся из-за стола и, уже отворачиваясь, бросил:
— Не дави мне на жалость. Я эти деньги не на дороге нашёл. Спину гнул, в лесу сутками мёрз, пока вы там в библиотеке книжки с полки на полку переставляли. А квартиру твою мне брать ни к чему — потом ещё мучайся с продажей. Жди очереди, Марина. За месяц с тобой ничего страшного не случится.
Она умолкла сразу. Так резко, словно внутри у неё оборвалась последняя струна. Слёзы высохли на лице, взгляд стал неподвижным. Марина медленно поднялась, убрала ключи обратно в сумку и посмотрела на брата так, что у Николая на мгновение неприятно сжалось всё нутро.
— Жутким человеком ты стал, Николай, — произнесла она тихо, без крика и проклятий, но в её голосе слышалась ледяная, мёртвая пустота. — Ты свою душу лесовозам скормил. Запомни этот день. Придёт время — и никакая техника тебя не спасёт. Живи со своим золотом.
Она вышла спокойно, даже дверью не хлопнула. Спустя неделю соседи рассказали, что Марина продала свою единственную квартирку первому перекупщику почти за бесценок, забрала Матвея и уехала на операцию. Выжила она или нет, где потом оказалась — Николай так и не узнал. Гордость не позволила поехать, разыскать, попросить прощения. Он заглушил совесть грохотом пилорамы, купил тот самый злосчастный манипулятор и на долгие шесть лет вычеркнул сестру из жизни.
И теперь расплата сама пришла к его двери.
Будто невидимые весы качнулись, и чаша с его давним равнодушием потянула его вниз, в самую темноту. Теперь уже он, согнутый от распирающей боли в груди, дрожащими руками пересчитывал последние деньги, оставшиеся в доме, и понимал: старую хату, если очень повезёт, удастся сбыть разве что за полмиллиона гривен. А операцию в долг ему никто делать не станет.
Минуло ещё семь дней. Николай почти перестал подниматься с постели. Каждый шаг по дому отдавался в голове тяжёлыми ударами, перед глазами расплывались тёмные круги. Звать кого-то на помощь он не решался: стыдно было показывать односельчанам свою беспомощность. В селе о его беде уже знали, но жалости никто особенно не проявлял. В сытые годы Николай был слишком жёстким, слишком многим успел пройтись по душе и гривной, и грубым словом.
Во вторник с утра протяжно скрипнула входная дверь.
Николай с усилием оторвал голову от подушки, натянул колючий шерстяной свитер и, придерживаясь ладонью за бревенчатую стену, выбрался в сени. На пороге стояла сельская почтальонка Светлана Юрьевна. Её тёмно-зелёная ветровка поблёскивала от мелкого осеннего дождя, а на лице застыло такое замешательство, будто она сама не понимала, с чем пришла.
— Здравствуй, Николай Павлович, — негромко сказала она, внимательно разглядывая его серое, осунувшееся лицо. — Ты ещё держишься?
— Пока не дождётесь, — хрипло выдавил он и тяжело прислонился плечом к косяку. — Пенсию принесла? Рановато вроде.
— Да какая там пенсия… — Светлана Юрьевна полезла в свою потёртую почтовую сумку. — Тут дело странное. Из райцентра для тебя срочное отправление привезли.