— Курьер из службы срочной связи сам приезжал, — пояснила Светлана Юрьевна, доставая из сумки сложенный бланк. — На машине к самой сельраде подъехал. Пакет лично тебе, доставка с уведомлением. Вот здесь подпись поставь, что получил.
Николай Павлович взял ручку, но пальцы почти не слушались: были тяжёлыми, деревянными, будто чужими. Он кое-как вывел на квитанции неровную закорючку. Почтальонка тут же подала ему плотный пластиковый конверт курьерской службы — тяжёлый, туго запаянный, явно не с обычными бумагами.
На лицевой стороне аккуратным печатным шрифтом значились его фамилия, имя, отчество и сельский адрес. А вот строка «Отправитель» оставалась пустой, словно её нарочно вычистили. Только штемпель далёкой Одессы и пометка крупными буквами: «Особая ценность. До востребования».
— Это от кого? — сипло спросил Николай Павлович, не сводя глаз с конверта.
— Да откуда же мне знать? — Светлана Юрьевна беспомощно развела руками. — Курьер сказал: всё оплачено по самому дорогому тарифу, а человек, который отправлял, пожелал не называться. Открывай уже, не мучай.
Она ещё немного помялась на пороге, надеясь, видно, хоть краем глаза узнать, что внутри. Но Николай Павлович стоял молча, сжимая пакет, и открывать его при ней явно не собирался. Почтальонка вздохнула, пожелала ему здоровья и, прикрыв за собой тяжёлую дверь, ушла.
Он вернулся к столу медленно, будто каждый шаг давался через силу. Опустился на табурет, нащупал хлебный нож и осторожно распорол плотный край конверта.
На стол выскользнули две бумаги.
Первая оказалась официальным договором на три стороны с киевским институтом кардиохирургии. К нему было приложено заверенное банковское платёжное поручение с круглой синей печатью. Николай Павлович несколько раз моргнул, пытаясь понять написанное. В графе «Назначение платежа» стояло: «Оплата высокотехнологичной медицинской помощи, эндоваскулярного протезирования аорты и полного курса восстановления пациента Николая Павловича». Ниже, в строке суммы, была указана цифра, от которой у него перехватило дыхание: «1 120 000 (один миллион сто двадцать тысяч) гривен 00 копеек. Оплачено полностью».
Вторая бумага была совсем иной. Не бланк, не справка, не официальный документ — пожелтевший листок, вырванный из школьной тетради в косую линейку. На нём тёмной шариковой ручкой было написано всего несколько строк. Почерк он узнал сразу. Такой ровный, круглый, чуть наклонённый вправо почерк был у Марины ещё в детстве, когда она подписывала матери открытки к праздникам.
«Живи, Николай. Почини сердце и живи долго. Я зла на тебя не держу, и ты себя больше не грызи. Бог всё видит, а родная кровь водой не станет. Сестра твоя Марина».
И всё. Ни адреса, ни телефона, ни малейшей подсказки, где её искать.
Николай Павлович сидел неподвижно, вцепившись взглядом в этот листок. Буквы перед глазами вдруг поплыли, распались на дрожащие серые пятна. Внутри у него будто что-то рухнуло. Не больной сосуд, не изношенный клапан — обвалилась та холодная каменная стена, которой он всю жизнь отгораживался от собственной вины.
Она узнала. Каким-то невероятным путём, через чужих людей, через давних знакомых из посёлка до неё дошла весть о его смертельной болезни. Та самая Марина, которую он когда-то выгнал на мороз с умирающим ребёнком на руках. Та, что сама чудом не легла в могилу, не стала торжествовать. Не приехала посмотреть, как он расплачивается за содеянное. Не прислала проклятий, не бросила в лицо ни одного злого слова. Она просто отдала ему всё, что смогла. Продала нажитое за долгие тяжёлые годы, залезла в долги, вывернула душу и карманы, лишь бы вытащить его из той пропасти, куда он когда-то сам её столкнул.
Пятидесятичетырёхлетний мужчина, который даже на похоронах родителей не проронил ни слезинки, вдруг согнулся над столом. Седая голова тяжело опустилась на доски. Он стиснул в кулаке берестяную солонку и зарыдал — громко, страшно, по-детски беззащитно. Его трясло от рыданий, кашель рвал грудь, ногти скребли старое дерево, а боль в сердце смешивалась с поздним, беспощадным раскаянием.
Слёзы падали на банковскую выписку, размывая синие чернила печати. В пустой избе гулко отдавался его хриплый вой — запоздалый, отчаянный, такой, каким плачут не от болезни, а от прозрения.
Через три дня у ворот дома Николая Павловича остановилась машина скорой помощи.