Медики работали быстро и молча. Николая Павловича перенесли на носилки, закрепили ремнями и увезли сначала в областную больницу, а уже оттуда вечером отправили в Киев, в крупный кардиоцентр.
Операционная бригада боролась за него шесть долгих часов. Когда профессор наконец вышел к коллегам, он устало снял маску и только покачал головой:
— Невероятно, что его вообще успели довезти. Стенка аорты держалась буквально на тончайшей пленке. Еще день — и сосуд бы разорвало.
Современный импортный стент-графт лег точно на место. Поврежденный участок укрепили синтетической манжетой, кровоток восстановили, и старое, измученное сердце бывшего лесоруба снова пошло ровно — сильно, чисто, без прежних срывов.
В палате Николай Павлович пролежал почти месяц. Он ни разу не попросил телевизор, не жаловался на еду, не требовал к себе особого отношения. Под подушкой у него хранилась лишь одна вещь — тот самый тетрадный листок в косую линейку. Утром и вечером он доставал его, разглаживал на одеяле и снова читал три короткие строчки, медленно ведя по поблекшим чернилам шершавым пальцем.
Домой, в свое село, Николай Павлович вернулся в первых числах мая.
Снег в лесах уже растаял, река успокоилась и вошла в берега, на березовых ветках показалась молодая липкая зелень — яркая, почти прозрачная. От земли тянуло сыростью, прошлогодней листвой и той особенной весенней свежестью, которая будто обещает человеку новую жизнь.
Николай Павлович стал другим настолько, что мужики у сельского магазина сначала даже не признали его. Он похудел, осунулся, плечи у него заметно опустились. Но в серых глазах, когда-то жестких и холодных, теперь появился тихий, глубокий свет — мягкий, виноватый и какой-то смиренный. О делах и прибыли он больше не заговаривал.
Пилораму, оставшуюся на его участке, Николай Павлович не продал перекупщикам, хотя желающих нашлось немало. Он передал ее местному лесничеству в бесплатное пользование, поставив только одно условие: одиноким старикам и вдовам доску и брус для ремонта домов пилить без оплаты.
Сам он устроился в сельскую школу обычным мастером-плотником. С инструментом Николай Павлович был знаком с юности: руки помнили и топор, и рубанок, и запах свежей стружки. Он ремонтировал расшатанные парты, менял подгнившие венцы в школьной котельной, подновлял заборчики у палисадников по всей округе. Денег за такую помощь он не брал — ни гривны.
Все, что удавалось отложить с небольшой зарплаты и скромной пенсии по инвалидности, он переводил на отдельный счет. Через знакомых в райцентре, через полицию, через частных поисковиков Николай Павлович снова и снова пытался разыскать Марину. Но каждый след обрывался в том самом приморском городке: квартира, откуда отправили курьерскую посылку, была снята всего на сутки, а телефон оказался оформлен на чужое, подставное имя. Марина будто исчезла между дорогами, вокзалами и чужими адресами, оставив брату жизнь и навсегда закрыв за собой дверь.
В один ясный субботний день Николай Павлович вышел на высокое деревянное крыльцо своего дома. Солнце уже по-летнему грело старые ступени. В воздухе с резким писком носились стрижи, а над речными плесами дрожал легкий полуденный пар.
Он опустился на верхнюю ступень, прищурился от яркого света и осторожно вынул из нагрудного кармана свитера заветный листок. За полгода бумага истерлась на сгибах, стала мягкой, почти прозрачной, но слова все так же стояли перед глазами, будто написанные живым огнем:
«Живи, Николай…»
Николай Павлович прижал листок обеими ладонями к левой стороне груди — туда, где под свежим послеоперационным шрамом билось спасенное сердце. Билось ровно, уверенно, без прежних перебоев.
По его обветренной щеке, заросшей седой щетиной, медленно скатилась одинокая прозрачная слеза и упала на теплую, прогретую солнцем доску крыльца.
— Спасибо тебе, сестренка, — тихо произнес он в весеннюю тишину, глядя на дальние речные перекаты. — Я найду тебя, слышишь? Всю землю обойду, а найду. А если не здесь… тогда там, у мамы, в ноги тебе упаду. Живу, Мариночка. Живу, родная…