— Как это — вы продали мою дачу?! — Наталья вскочила из-за стола так резко, что чашка с обжигающим чаем перевернулась, и по белой скатерти расплылось бурое пятно. — Галина Павловна, повторите ещё раз, что вы сейчас сказали. Я, наверное, неправильно вас поняла.
— Не разыгрывай драму, — ровно произнесла свекровь и даже не потянулась за салфеткой, чтобы промокнуть чай. — Дом всё равно пустовал. А Виктории нужно где-то жить. Мы с Дмитрием всё взвесили и решили, что так будет справедливо.
Наталья медленно повернула голову к мужу. Дмитрий сидел у окна, будто ничего особенного не происходило, и смотрел в экран телефона. Он не поднял глаз, только провёл ладонью по коротко стриженным волосам. Этого маленького, нервного жеста ей хватило, чтобы понять самое страшное: он был в курсе с самого начала.
— Дмитрий, — выдохнула она почти беззвучно. — Скажи, что твоя мать просто неудачно пошутила. Скажи, что вы не могли продать дом, который мне оставила мама.
Муж наконец оторвался от телефона и посмотрел на неё. Фраза, которую он произнёс следом, словно перечеркнула двадцать два года их брака. Впервые Наталья увидела в нём не близкого человека, а совершенно чужого мужчину.
— Наташ, только не начинай. Мама всё правильно говорит. Виктории сейчас это нужнее.
За окном тянулся холодный октябрьский дождь. Капли лениво сползали по стеклу, на кухне пахло жареной картошкой, свежим укропом и хлебом. Всё вокруг оставалось до боли обычным, будто за этим столом только что не сообщили женщине, что её лишили последнего живого воспоминания о матери.
Наталье было сорок семь. Невысокая, с мягким лицом и тёмно-русыми волосами, которые она почти всегда закалывала в небрежный пучок, она относилась к тем женщинам, что сначала думают обо всех остальных, а о себе вспоминают уже потом, если остаются силы. Двадцать два года она трудилась бухгалтером в небольшой строительной компании, отказывала себе в новой одежде, откладывала деньги на ремонт, считала каждую гривну и искренне верила: семья держится на терпении, взаимном уважении и способности вовремя промолчать.
И только сейчас Наталья впервые спросила себя, не слишком ли высокую цену она заплатила за это молчание.
Дача стояла в сорока километрах от города, в старом садовом товариществе «Берёзка». Летом там узкие тропинки зарастали травой, а ранним утром в воздухе смешивались запахи сырой земли, листьев и спелых яблок. Маленький деревянный домик с голубыми ставнями когда-то построил её отец. Он сам прибивал доски, красил крыльцо, чинил крышу и сажал вдоль забора смородиновые кусты. После его смерти мать всё равно каждое лето ездила туда, словно в этом доме ещё можно было услышать шаги мужа. А когда тяжело заболела, попросила Наталью только об одном: никогда не продавать дачу, потому что там осталась вся их семейная жизнь.
Три года назад мамы не стало. С тех пор Наталья приезжала в «Берёзку» уже не ради грядок и не ради урожая. Она садилась на старенькой веранде, доставала из шкафчика мамину чашку с мелкими синими цветочками, смотрела на яблоню у калитки и на какое-то время чувствовала, будто мать всё ещё рядом. Раньше Дмитрий, казалось, понимал, насколько важен для неё этот дом. Или, по крайней мере, убедительно делал вид, что понимает.
Но примерно полгода назад всё переменилось.
Младшая сестра Дмитрия, тридцативосьмилетняя Виктория, развелась со вторым мужем и снова поселилась у матери. Постоянная работа её никогда не привлекала, зато жаловаться на судьбу она умела безупречно. То начальник попадался грубый и несправедливый, то коллеги якобы завидовали её талантам, то мужчины оказывались жадными, чёрствыми и неблагодарными. Галина Павловна была искренне убеждена, что дочь — несчастная женщина, которую все вокруг обязаны спасать, а сын — именно тот человек, который должен это спасение оплатить.
— Виктория столько вынесла, — повторяла свекровь почти за каждым семейным ужином. — Ей бы хоть небольшую квартирку. Чтобы она снова почувствовала себя человеком.
Наталья поначалу жалела золовку. Жалела ровно до того дня, когда случайно услышала, как Виктория по телефону воодушевлённо обсуждает дорогую кухню и отдельную гардеробную.
— Ты же говорила, что у тебя нет денег, — не удержалась тогда Наталья.
Виктория улыбнулась загадочно, будто уже знала то, чего Наталье знать не полагалось.
— Пока нет. Но мама обещала что-нибудь придумать.
Теперь Наталья поняла, что именно они придумали.
— Покажите договор, — сказала она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал.
Галина Павловна поправила воротник бордового кардигана и недовольно сжала губы.
— Какой ещё договор?
— Договор купли-продажи моей дачи. Вы только что сказали, что продали её. Значит, должны существовать документы.
— Наталья, прекрати разговаривать с моей матерью в таком тоне, — вмешался Дмитрий. — Мы всё-таки не чужие.
— Именно поэтому я ещё не позвонила в полицию, — холодно ответила она.
Свекровь на мгновение побледнела, но почти сразу собралась.
— Ты совсем совесть потеряла? Мы столько лет жили одной семьёй, а ты из-за каких-то старых досок готова таскать родного мужа по судам?
— Это не старые доски. Это дом моих родителей.
— А Виктории, значит, на улице оставаться?!
— У Виктории есть мать, брат, две здоровые руки и возможность пойти работать. Объясните мне, какое отношение к этому имеет моя дача?
Дмитрий резко отодвинул стул, и ножки с неприятным скрипом прошлись по полу.
— Всё, хватит! Мы уже взяли задаток. Сделку обратно не откатишь. Давай без истерик, просто успокойся.
Наталья уставилась на него так, словно он внезапно заговорил на чужом языке.
— Какой задаток? Сколько вы получили?
— Миллион двести тысяч гривен, — нехотя бросил он.
— И где эти деньги?
На кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как из плохо закрученного крана в раковину падают редкие капли.
— Мы внесли их за квартиру Виктории, — сказала Галина Павловна.
Наталья закрыла глаза. Ей почудилось, будто стены начинают медленно сдвигаться, а воздух становится вязким, тяжёлым, непригодным для дыхания.
Но самое страшное было ещё впереди.
На следующий день Наталья не вышла на работу. Она позвонила начальнице, попросила отгул и поехала в садовое товарищество, хотя октябрьская погода совершенно не располагала к загородным поездкам. Автобус шёл почти пустой. Окна запотели, сиденья были холодными, а пожилая женщина рядом держала на коленях пакет с яблоками. От них исходил сладковатый, до боли знакомый запах.
Когда Наталья сошла на остановке, дождь уже закончился, но дорога раскисла и превратилась в липкую грязь. Она шла к даче и старалась не представлять, что у родной калитки могут стоять незнакомые люди. Сердце билось так сильно, что ей несколько раз пришлось остановиться и перевести дыхание.
Дом был на месте.
Голубые ставни оставались закрытыми. На калитке висел старый металлический замок. Возле крыльца намокшей кучей лежали жёлтые листья. Наталья достала свой ключ, осторожно открыла калитку, прошла по дорожке к дому и опустилась на деревянную ступеньку.
И тогда она заплакала. Впервые за много лет — по-настоящему, громко, некрасиво, как плачут маленькие дети, не пытаясь сдержаться и спрятать лицо.
— Мамочка, — прошептала Наталья сквозь слёзы. — Как я могла позволить им так со мной поступить?
— Наталья? Это ты?
Она вздрогнула и подняла голову.
У забора стояла соседка, семидесятилетняя Лидия Николаевна, бывшая учительница литературы, знавшая Наталью ещё девочкой. На ней была старая стёганая куртка, шерстяной платок и резиновые сапоги, заляпанные влажной землёй.
— Смотрю, кто это у тебя на ступеньках сидит, — сказала соседка. — Подумала сначала, что опять те люди приехали.
Наталья застыла.
— Какие люди?
— Да на прошлой неделе были тут, — ответила Лидия Николаевна. — Мужчина с женщиной приезжали, и ещё молодой парень с ними. По участку ходили, дом рассматривали, фотографировали что-то. Твой Дмитрий их привозил.