«Как же она одна справится?» — шептались у колодца, когда Наталья проходила мимо

Какое горькое, достойное и бесстрашное терпение.

«Как же она одна справится?»

В Кагарлыке чужая жизнь редко оставалась чужой надолго. Село было маленькое — всего-то около тридцати дворов, и любая весть разносилась по улицам быстрее, чем закипал чайник на плите. Наталье стоило только показаться за воротами, как возле колодца разговоры на миг обрывались. А едва она проходила дальше, за спиной снова начинался приглушённый шёпот:

— Совсем ведь молодая… сирота, да ещё двое малышей на руках. Как она одна-то тянет?

— Будто не знаешь, — отвечали ей. — Муж-то её живёхонек. Давно с другой устроился. А эта всё надеется, бедовая. Только не нужна она ему больше.

Наталья будто не замечала этих слов. Поправляла сбившийся платок, перекидывала сумку из одной руки в другую и шла дальше — спокойно, ровно, не ускоряя шага.

Ей исполнилось всего двадцать шесть. Родителей она лишилась ещё ребёнком, росла в детском доме при райцентре. Замуж вышла рано — в девятнадцать лет. Андрей, веснушчатый и смешливый парень из Кагарлыка, тогда казался ей самым надёжным человеком на свете: катал её на мотоцикле, смеялся, строил планы и уверял, что у них обязательно будет свой настоящий дом — просторный, крепкий, тёплый.

Дом у них и вправду был. Старый, родительский, доставшийся Андрею после смерти отца. Только назвать его просторным и тёплым мог бы разве что человек с очень добрым сердцем и богатым воображением.

Вместе они прожили шесть лет. Сначала родился Матвей, потом появилась Вера. Андрей перебивался заработками: то устраивался на пилораму, то ездил в соседнее село на стройку. Но денег всё равно не хватало почти никогда. Однажды вечером он сказал Наталье:

— Поеду в город. Там платят совсем иначе. Поработаю годик-другой, поднимемся. Ты только дождись меня, Наташ.

И она стала ждать.

Вести, которые однажды оборвались

Поначалу Андрей не забывал о семье. Писал часто, присылал снимки, где стоял, щурясь, на фоне высоких домов, звонил вечерами, расспрашивал о детях. Денежные переводы приходили без задержек, и Наталья понемногу откладывала часть в жестяную чайную банку. Она мечтала: вот накопится немного — и можно будет наконец заняться крышей.

Но потом всё начало меняться. Разговоры по телефону становились всё короче. Вечерние звонки сначала редели, а затем исчезли вовсе. Деньги приходили с перебоями, суммы уменьшались, а однажды перевод не пришёл совсем. Наталья набирала номер мужа — он не отвечал. Писала сообщения — в ответ получала одно-два сухих слова.

Лишь в конце октября Андрей позвонил сам. Голос у него был неузнаваемый: глухой, усталый, какой-то чужой.

— Наташа, нам надо развестись.

Она сидела на табурете возле печки и смотрела, как Вера возится на полу с деревянными кубиками. Слова будто не сразу дошли до неё.

— Что произошло? — только и сумела спросить она.

— Я попал в аварию, — сказал Андрей. — Травма серьёзная. Хожу еле-еле, работать больше нормально не смогу. Зачем тебе такая обуза? Ты молодая, найдёшь себе нормального человека. Не жди меня.

Он говорил ещё долго. Произносил много горького и обидного — такого, о чём Наталья потом никому не рассказывала. Ни соседкам, ни подругам, ни даже самой себе в бессонные ночи не позволяла вспоминать эти фразы. Некоторые слова она словно вымарала из памяти, как вычёркивают кляксу в школьной тетради.

— Я приеду, — тихо сказала она тогда. — Вместе справимся. Будем лечиться, восстановишься. Я тебя не брошу.

— Даже не думай! — резко оборвал он. — Не надо приезжать. Всё, Наташа. Прощай.

Связь оборвалась.

Деревенские пересуды

В Кагарлыке тайны долго не живут. Спустя неделю уже все знали, что Андрей будто бы отказался от жены. Ещё через несколько дней появились и те, кто «точно видел» и «достоверно слышал».

— Моя племянница его в городе заметила, — шептала возле магазина Лариса, крупная женщина с лицом, на котором вечное сочувствие странно смешивалось с любопытством. — Здоровый стоит, хоть сейчас мешки таскай. Идёт под руку с какой-то расфуфыренной, а у неё ребёнок на руках. Какая там травма? Обманывает он твою Наталью, вот что!

Когда Лариса сказала это самой Наталье прямо в лицо, та лишь слегка кивнула.

— Не жди ты его, милая, — поучала Лариса, и в её голосе было куда больше довольства, чем жалости. — Живи уже для себя. У него, похоже, другая семья, а ты только сердце себе рвёшь.

— Спасибо, Лариса Павловна, — спокойно ответила Наталья. — Я подумаю.

Она не пыталась оправдывать Андрея. Но и обвинять вслух не спешила. Просто выслушивала, возвращалась домой и принималась за обычные дела: растопить печь, сварить детям еду, принести воды, нарубить дров, прибрать в доме. Ни тёте Нюре — родной сестре покойного свёкра, жившей через двор, — ни подругам Наталья не жаловалась. Хотя всем было видно: держится она из последних сил.

Старый дом, доставшийся от свёкра, без мужской руки медленно ветшал. Забор всё сильнее заваливался набок, в сенях просела половица, а по ночам на чердаке что-то скрипело и постанывало, будто само жильё тосковало от одиночества. Андрей ещё при жизни отца толком ничего здесь не чинил — всё откладывал на потом. Теперь это «потом» целиком легло на плечи Натальи.

Уйти ей было некуда. Родни своей не осталось, собственного угла не было. Значит, надо было цепляться за то, что есть, и не дать детям почувствовать, как страшно бывает взрослым.

Тётя Нюра

Елена Ивановна, которую в селе все по привычке называли тётей Нюрой, оставалась единственной роднёй Андрея в Кагарлыке. Ей уже шёл седьмой десяток. Передвигалась она тяжело, опиралась на палку, зато характер имела крепкий и прямой — как печная труба.

Она часто смотрела из окна на Наталью: как та несёт вёдра, как ведёт за руку Веру, как зовёт со двора Матвея, как вечером долго возится у сарая с дровами. И каждый раз у старухи болезненно сжималось сердце.

«Господи, как она всё это выдерживает? — думала Елена Ивановна. — Одна, с двумя малыми, в таком разваливающемся доме… А этот племянничек, негодяй, до чего жену довёл».

И чем дольше она наблюдала за Натальей, тем яснее понимала: молчать дальше нельзя.

Бонжур Гламур