«Как же она одна справится?» — шептались у колодца, когда Наталья проходила мимо

Какое горькое, достойное и бесстрашное терпение.

С этим решением она уже не стала тянуть до утра.

В тот же вечер Елена Ивановна закуталась в старенькую тёплую шаль, долго рылась в ящике комода, пока не нашла потрёпанную записную книжку с телефоном Андрея. Пальцы слушались плохо, цифры на кнопочном аппарате путались перед глазами, и она несколько раз сбивалась, прежде чем всё-таки набрала номер.

— Андрей, это я, тётка твоя, — произнесла она сразу, без всяких приветствий. — Ты слушай внимательно. Семью ты оставил. А по селу разговоры идут, что никакой ты не больной: живёшь себе здоровехонький, да ещё и с другой женщиной. Скажи мне по совести: правда это?

На другом конце провода сначала воцарилась тишина.

— Тёть Лена, вы не понимаете, как у меня всё сложилось, — наконец отозвался Андрей глухо, с усталой злостью в голосе. — Меньше слушайте, что люди языками мелют. У каждого своя правда. Или, по-вашему, мне надо было вернуться таким, какой я есть, чтобы Наталья со мной ещё сильнее мучилась?

Елена Ивановна ещё какое-то время стояла, прижимая трубку к уху. Потом сказала почти шёпотом:

— Бог, Андрюша, всё видит. Приедешь ты ещё назад. Да только поздно будет.

Ответа она ждать не стала. Медленно положила трубку на рычаг.

И будто в самом деле заглянула наперёд.

Зима и старая кровля

Та зима выдалась суровой, злой. Снега намело столько, что к крыльцу приходилось пробивать узкую тропинку, а в январе морозы ударили такие, что по ночам в стенах с сухим треском расходились старые брёвна.

Крыша у Натальи давно просила ремонта. Весной она подставляла под протечки вёдра и тазы, летом латала щели чем придётся, но когда сверху легла тяжёлая снежная шапка, в доме раздался нехороший хруст. Было ясно: старые доски долго не выдержат.

Наталья вышла во двор, подняла голову и долго смотрела на почерневшую, местами просевшую дранку. Потом молча вздохнула, отправилась в сарай, вытащила лестницу, молоток, мешочек с гвоздями и несколько обрезков досок, которые ещё с осени берегла «на всякий случай».

— Мам, ты куда? — Матвей выглянул из сеней, тревожно щурясь от снега.

— Крышу подправлю, сынок. Ты за Верой погляди. Я недолго.

Она сняла с гвоздя старый Андреев бушлат, оставшийся в сенях после его отъезда. На ней он висел огромным мешком, рукава пришлось подвернуть едва ли не до локтей. На руки Наталья натянула дырявые рукавицы, туже завязала платок под подбородком и полезла по лестнице наверх.

Мимо как раз шли двое мужиков с санками. Остановились, переглянулись, один даже присвистнул.

— Ты глянь, Михалыч, баба на крышу забралась! — крикнул молодой, с насмешкой в голосе.

— Ну вот, дожили, — буркнул второй, постарше, сплюнув в снег. — Коли женщина кровлю чинит — значит, совсем хозяина в доме нет. Не по-людски это.

Наталья даже головы не повернула. Сорвала первый прогнивший лист, сбросила вниз, взялась за следующий. Снег забивался ей за воротник, колол лицо, рукавицы быстро промокли, но она продолжала работать упрямо и спокойно. Пальцы от холода дрожали, однако молоток ни разу не ушёл мимо гвоздя.

Внизу семилетний Матвей, серьёзный не по годам, собирал в кучу щепки и обломки. У самого крыльца, в коляске, крепко спала маленькая Вера, укутанная сразу в несколько одеял.

«Я справлюсь, Елена Ивановна»

Елена Ивановна в тот день выбралась на крыльцо — будто бы воздухом подышать. Ходить ей было трудно, но сидеть безвылазно в четырёх стенах она не умела. Осторожно переступая, опираясь на палку, она дошла до перил, посмотрела через забор — и ахнула.

На крыше, в мужском бушлате, в рваных рукавицах, вся припорошенная снегом, работала Наталья. Не родная ей по крови, не племянница даже, а жена непутёвого Андрея — и всё равно близкая уже до боли.

— Наташа, слезай сейчас же! — испуганно крикнула старуха. — Упадёшь ведь, убьёшься!

— Ничего, Елена Ивановна, справлюсь! — донеслось сверху. — Тут немного осталось. Просто снега слишком много, крыша не выдержит!

И она действительно справилась.

К вечеру Наталья спустилась с лестницы почти без сил. Лицо у неё горело от мороза, губы посинели, руки одеревенели так, что она едва могла разжать пальцы. Зато крыша над домом была перелатана, выровнена, укреплена — не новая, конечно, но теперь уже не грозила обвалиться под первым же снегом.

Наталья отошла на несколько шагов, посмотрела вверх и слабо улыбнулась.

Улыбка вышла усталая, почти незаметная, но в ней было столько тихого достоинства, что у Елены Ивановны защемило в груди. И не от жалости — от гордости.

«Чужая вроде бы, — подумала она, глядя на Наталью, — а душа какая крепкая. Андрей, дурень ты несчастный, сам не понял, кого потерял».

Возвращение

Минул год. И слова Елены Ивановны сбылись в одну раннюю весеннюю субботу.

Наталья как раз развешивала во дворе выстиранное бельё. Дети возились возле крыльца. Над селом стоял прозрачный апрельский воздух — тонкий, влажный, с запахом талой воды, мокрой земли и первой зелени.

У калитки притормозило такси.

Из машины вышел мужчина в светлой куртке. Он стал чуть плотнее, чем Наталья его помнила, но выглядел здоровым: румяное лицо, уверенная походка, ни следа той немощи, о которой он когда-то писал и говорил. Следом из такси выбралась молодая женщина с ярко накрашенными губами. На руках у неё сидел маленький ребёнок. Женщина брезгливо оглядела двор, покосилась на крыльцо и поморщилась.

Елена Ивановна увидела всё из-за занавески. Рука у неё сама потянулась к сердцу.

Наталья вышла на крыльцо, вытирая мокрые ладони о фартук. Сначала посмотрела на Андрея. Потом — на женщину рядом с ним. Лицо её осталось неподвижным. Она не закричала, не расплакалась, не бросилась ни к нему, ни от него. Просто стояла прямо, спокойно, и смотрела мужу в глаза.

— Выздоровел, вижу, — сказала она негромко. — Зачем приехал, Андрей?

Эти слова будто легли между ними тяжёлым холодным камнем. В них не было ни истерики, ни ругани — только ровная, почти деловая твёрдость. И от этого Андрей на мгновение словно потерял равновесие.

— Я… поговорить хотел, — начал он, запинаясь и отводя взгляд. — Про дом. Надо решить, как делить будем. Хотя чего тут делить… Дом мой, от родителей остался. Я думаю продать его. Нам с Викторией теперь нужно где-то жить.

Бонжур Гламур