Телефон не издал ни звука с самого утра. Сначала Марина раздражалась, потом находила для Алины объяснения, а ближе к вечеру уже просто не могла разжать пальцы — держала мобильный в ладони, будто от этого что-то зависело. И только когда за окном начало темнеть, экран вдруг ожил незнакомым номером. Женщина на другом конце провода, голос которой звучал сухо и устало, спросила, кем Марина приходится Алине.
К тому времени кухня успела остыть. Чай в чашке настоялся до горечи, приобрёл почти металлический привкус. На подоконнике лежал недорезанный пучок укропа, потемневший по краям, а настенные часы над холодильником щёлкали так громко, словно считали не время, а остатки её самообладания. Марина сидела ровно, не касаясь спинки стула. Каждый раз, когда телефон снова становился чёрным, она машинально гладила большим пальцем треснувший уголок своего чехла. У Алины был почти такой же — только посветлее. Когда-то дочь посмеялась: мол, странно, когда у матери и дочери одинаковые вещи. Марина тогда только махнула рукой. Подумаешь, мелочь.
День начинался совершенно обычно. Марина успела съездить в поликлинику и забрать выписку для соседки, выстоять очередь у аптечного киоска, купить творог — тот самый, который Алина любила ещё со школьных лет. Хотя в последнее время дочь всё реже заходила к ней на ужин, Марина всё равно брала этот творог. По привычке. Так, будто сама привычка могла удержать человека рядом. Перед обедом она набрала Алину впервые. Потом ещё раз. Потом отправила короткое сообщение: «Ты где?» Ответа не последовало.
Обычно Алина всё же давала о себе знать. Не звонила — так писала хотя бы одно слово. «Занята». «Позже». Или своё неизменное «нормально», от которого Марину каждый раз передёргивало. Что вообще можно понять из этого пустого «нормально»? Жива? Здорова? Не одна? Плачет? Без денег? На работе? Но к вечеру не пришло даже этого.
Надежда Викторовна заглянула около пяти, как всегда без предупреждения. В одной руке у неё был пакет с мандаринами, в другой — свежие новости из подъезда.
— Ты чего такая бледная? Давление поднялось?
— Нет.
— А выглядишь ты неважно.
Марина взяла пакет, поставила его на стол и даже не стала развязывать. От мандариновой кожуры уже тянуло сладким зимним запахом, который обычно действовал на неё успокаивающе. Но сегодня — нет.
— Алина не отвечает, — сказала она и сама удивилась, что произнесла это вслух.
Соседка тут же опустилась на стул, хотя никто её не приглашал.
— Может, с подругами где-нибудь. Молодые сейчас такие: уткнутся в свои телефоны и ничего вокруг не видят.
— Она всегда пишет.
— Ну не всегда же, Марина.
Но Марина уже почти не слышала. Для неё слово «всегда» не было случайным. За ним стояла целая система, выстроенная за годы. Утром — отметиться. Задерживаешься — предупреди. Едешь куда-то далеко — пришли адрес. Она убеждала себя, что это не контроль. Это порядок. А мир, если подумать, держится именно на порядке. Убери его — и всё поползёт в стороны, как плохо подшитый край юбки.
Незнакомый номер появился на экране как раз в тот момент, когда Надежда Викторовна очищала первый мандарин. Брызги из кожуры попали на клеёнку. Марина схватила телефон так резко, что ногтем задела стекло.
— Алло.
— Добрый вечер. У вас в последних вызовах записан контакт «мама»? Говорю прямо: телефон нашли у девушки в приёмном покое. Она сейчас в городской больнице.
Говорила женщина. Усталый, деловой голос, без попытки смягчить сказанное. Не грубый — просто рабочий.
— Что с ней?
Вопрос прозвучал резче, чем Марина хотела. В нём не было ни приветствия, ни просьбы объяснить подробнее. Только короткий, сухой удар страха где-то под рёбрами.
— Состояние не тяжёлое. Но вам лучше приехать.
— Что значит — не тяжёлое? Она в сознании? Она там одна? Почему сама не звонит?
В трубке зашуршало, будто женщина переложила телефон в другую руку.
— В сознании. И ещё… Девушка назвала другое имя.
Надежда Викторовна замерла с мандариновой кожурой в руках. На кухне вдруг стал отчётливо слышен холодильник, хотя обычно он гудел тихо, почти незаметно.
— Какое другое? — спросила Марина.
— Это не телефонный разговор. Приезжайте.
Связь оборвалась.
Марина вскочила так резко, что ножки стула с неприятным скрипом проехали по линолеуму. Телефон дрожал у неё в руке, ладонь вспотела и стала скользкой. Надежда Викторовна что-то говорила — про такси, про куртку, про документы, — но слова налезали друг на друга и не складывались в смысл. Марина распахнула шкаф в прихожей, вытащила тёмное пальто, на ходу бросила в сумку паспорт, медицинский полис и папку с бумагами, которую последние месяцы носила с собой почти машинально. Справки, копии, телефоны, адрес юриста, часы приёма в соцзащите. Всё, чем можно было доказать, объяснить, ускорить, выпросить или продавить. Порядок, разложенный по картонным листам.
У самой двери Надежда Викторовна осторожно коснулась её локтя.
— Позвони мне, как что-нибудь узнаешь.
— Угу.
Но уже на лестничной площадке Марина поняла: звонить она не станет.
На улице моросил мелкий дождь, и сырой воздух сразу пробрался под воротник. Ждать автобус Марина не стала. Такси приехало быстро. В салоне пахло дешёвым освежителем с приторной лимонной ноткой, и от этой сладкой химии её замутило ещё сильнее. Водитель уточнил адрес, потом замолчал — видимо, сразу понял, что пассажирка не настроена на разговоры. За мокрым стеклом проплывали знакомые дома, киоски, светящиеся аптечные вывески, тёмные остановки. Всё оставалось на своих местах. Только внутри у Марины что-то резко сместилось, как посуда в шкафу, если хлопнуть дверцей слишком сильно.
Она стала вспоминать последнее утро с дочерью. Не сегодняшнее.