Нет, не сегодняшнее — позавчерашнее. Алина забежала буквально на несколько минут: так и осталась в прихожей, в серой толстовке с капюшоном, с рюкзаком за плечами, и торопливо ела творог прямо из пластиковой упаковки.
— Сядь хоть по-нормальному, — сказала тогда Марина. — Почему у тебя всё на бегу?
— Я на работу опаздываю.
— На работу можно уйти и после того, как нормально поешь.
— Я и ем.
— Это не еда, Алина.
Дочь только тяжело выдохнула, демонстративно подняла глаза к потолку, но спорить не стала и молча доела. Потом Марина заметила, что на рукаве у неё разошёлся шов.
— Снимай, зашью.
— Не нужно.
— Почему у тебя на всё одно: «не нужно»? Давай сюда.
— Мам, я правда опаздываю.
И именно в этот момент можно было промолчать. Остановиться. Отпустить её. Но Марина всегда была уверена: если что-то не сказано до конца, это надо выяснить сразу, не оставлять висеть в воздухе.
— Ты сейчас вообще где живёшь? Всё ещё у той своей Жени?
— Не у Жени.
— Тогда где?
— Да нормально всё.
Опять это «нормально». Короткое, глухое, будто дверь перед носом захлопнули.
Такси притормозило у входа в приёмное отделение. Автоматические стеклянные створки то разъезжались, то снова смыкались с ровным шуршанием. Внутри тянуло антисептиком, промокшей верхней одеждой и дешёвым больничным кофе — тем самым запахом, от которого у Марины всякий раз неприятно сводило челюсти. Не просто кофе. Запах бессилия, въевшийся в стены и пластиковые стулья. В холле у стойки кто-то негромко выяснял отношения, по плитке поскрипывали мокрые подошвы, а телевизор под потолком беззвучно мигал бегущей строкой новостей.
За стойкой сидела женщина в медицинской форме. Уставшая, с пластиковым бейджем, съехавшим набок на кармане. Когда она подняла взгляд, родинка у виска едва заметно дрогнула.
— Вы к кому?
— Мне звонили. Алина. Телефон нашли при ней.
Женщина быстро пробежала глазами по экрану, потом посмотрела на Марину.
— Я Оксана. Это я вам набирала.
— Где моя дочь?
Оксана немного отодвинулась от стойки, как отодвигаются люди, заранее ожидающие вспышки чужих эмоций.
— Сейчас с ней всё стабильно. Ей оказали помощь, она под наблюдением. Но есть один момент.
— Какой ещё момент?
— Она просила не вызывать родных.
Марина не сразу уловила смысл сказанного. Слова были простыми, почти будничными. Слишком простыми для того, чтобы поместиться у неё в голове. Будто пытались протолкнуть через узкий проём что-то большое и тяжёлое.
— Вы ошиблись.
— Нет.
— Она не могла такого сказать.
— Сказала.
— Может, вы кого-то перепутали.
Оксана снова взглянула в монитор, будто позволяла записи самой подтвердить очевидное.
— Нет, не перепутали. Она представилась другим именем. Но телефон был её. Когда мы спросили, кому можно позвонить, она сначала сказала — никому. Потом всё же разрешила набрать последний контакт. И отдельно попросила не сообщать матери подробности.
Холод прошёл не по коже — глубже, под одеждой, туда, откуда его уже не смахнёшь ладонью. Марина медленно опустила сумку на соседний пластиковый стул. Пальцы слушались плохо, молния цеплялась за ткань.
— Я её мать.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаете. Если человек оказывается в больнице, мать обязана знать.
— Я говорю вам то, что есть. Сейчас важнее не то, кто что обязан, а то, о чём просит сама девушка.
Марина раскрыла рот, собираясь ответить резко, уверенно, так, как привыкла отвечать в подобных ситуациях. Но нужные фразы вдруг не выстроились, не собрались в привычный порядок. Получилось только:
— Я должна её увидеть.
Оксана помолчала. Где-то за её спиной хлопнула дверца шкафчика. Из коридора донёсся кашель, затем быстрые шаги.
— Я уточню, — сказала она. — Но обещать ничего не могу.
Ждать пришлось долго, хотя настенные часы шли совершенно обычно. Марина сидела на жёстком стуле, даже не расстегнув пальто. Пластик неприятно холодил под коленями. Сумка стояла у ног, и папка внутри упиралась в бок, напоминая о привычном сценарии: она пришла, сейчас всё выяснит, поговорит с кем надо, подпишет документы, если потребуется, и поставит на место тех, кто не понимает очевидных вещей. Только на место здесь почему-то никого поставить не удавалось.
У кофейного автомата напротив стоял парень в вязаной шапке и крутил в пальцах бумажный стаканчик. Высокий, с неровной переносицей, словно когда-то её сломали и срасталась она уже как получилось. Куртка у него была с потёртым локтем, шнурки на ботинках развязаны. Он несколько раз посмотрел в сторону стойки, потом перевёл взгляд на Марину. Подошёл не сразу, будто решался.
— Вы мама Алины?
Говорил он медленно, осторожно.
Марина подняла на него глаза.
— А вы кто такой?
— Максим. Я был с ней.
Секунда стала вязкой и длинной. Имя ничего ей не сказало. Марина лихорадочно перебрала в памяти всех, кого дочь хоть раз упоминала: подруг, коллег, соседку по прежней квартире, администратора из кофейни, где Алина когда-то подрабатывала. Максима среди них не было.
— Что значит — был?
Он переместился с ноги на ногу и покосился на двери.
— Давайте не здесь. Так будет лучше.
Они вышли к боковому входу. Там по кафелю тянул холодный сквозняк и пахло сыростью. С козырька мерно капала вода. Максим поставил стаканчик на подоконник, но так и не сделал ни глотка.
— Алина, наверное, не обрадовалась бы, узнай она, что я с вами разговариваю, — начал он. — Но и молчать как-то неправильно.
— Что произошло?
— Ничего из того, что вы, скорее всего, уже успели себе представить.
— Я ничего не представляю. Мне нужны факты.
— Факты такие: ей стало плохо. Сильно перенервничала, почти ничего не ела. Мы были вместе. Я и привёз её в приёмное.
Он говорил тихо, без вызова и грубости. И это почему-то злило ещё сильнее. Если бы он хамил, Марине было бы проще.
— Почему она назвалась чужим именем?
Максим провёл рукой по шее, словно воротник вдруг начал мешать ему дышать, и не сразу нашёл в себе силы ответить.